Действие первое. Пустынный пляж. Печет солнце. Тихий плеск волн. Идиллия. На камнях на полотенцах загорает пара отпускников. Неожиданно издалека доносится гул взрывов. Пара поднимается. Лена (озабоченно): "Ты не находишь, что это уже слишком?" Иван (задумчиво): "Опять Сухуми бомбят. Да, загорать под грохот снарядов становится как-то неуютно. Хотя здесь, в Афоне пока тихо". Лена: "Тихо! Третий день уже грохочет! Пляж пустой. Кроме нас уже никого не осталось".

При взгляде на эти цифры любой управленец придет в изумление и ужас. Число расстрелянных в 1937 году по сравнению с 1936 годом выросло более чем в 315 раз. А ведь расстрел, да простят меня за такую терминологию, это сложный технологический процесс. Я имею в виду не сам факт убийства осужденного. Известно высказывание В.И.Ленина «Учет и контроль — вот главное, что требуется для …правильного функционирования первой фазы коммунистического общества». Тем более учет и контроль должен был присутствовать в деятельности органов НКВД. Смерть казненного, очевидно, должен был засвидетельствовать протоколом врач.

Главным героем служит грешная Душа Андрей, после смерти попавшая в Ад — бывший врач, циничный, находчивый, битый жизнью. Со временем ему, конечно, воздастся, и в новом воплощении он родится в 1940 году в Гатчине, в еврейской семье братом ангела Мисюэль, получив имя Григорий и в 12 лет слетев с крыши. А после и вовсе став героем: возвращаясь из школы, спасает девочку, которую агенты Берии пытаются похитить для сексуальных утех злодея. Но покуда, в начале, наш Андрей сидит в кипящем котле и выменивает льготы у черта в обмен на воспоминания. О море-девушке-пляже и прочих хмельных радостях жизни, которые котируются в здешних адских краях в качестве валюты.

Книги, в которых упор делается на детство литераторов, а их поведение (и творчество) адаптировано под восприятие ребенка, помогает преодолеть разрыв между классикой и современной подростковой культурой со всеми ее девиациями. Нечипоренко уже написал «Ярмарочного мальчика: жизнь и творения Николая Гоголя», «Помощника царям: жизнь и творения Михаила Ломоносова», «Плыви, силач! (Молодые годы Александра Пушкина)». Новой книгой в рассматриваемом цикле стал «Огонь с Божедомки», о московском детстве Федора Михайловича Достоевского, созданный в соавторстве с Алексеем Виноградовым и проиллюстрированный Екатериной Головановой.

Вот говорят, что есть машина ВАЗ. Если послушать Ивана, то это простой Васек. Автомобиль, может, и неплохой, но по всем повадкам легковой. Другое дело — Бережковский грузовик. Он и в меру надежный, и солидные перевозит грузы. Машина по всем статьям хорошая. Поэтому имеет у Ивана право. Какое? Как раз такое, чтобы прозываться Васьком-тяжеловозом. Значит, тут у всех свои права. Одному быть шофером — «лучше некуда». Другому пусть не откликаться, но в непременности — знать свое имечко. Нравился ли грузовику Бережковский порядок? Во всяком случае не возражал, фырчать на водителя не фырчал.

Она засмеялась. У её тюремного башмака, сплющенного и огромного, два воробья дрались из-за окурка. Я набрал в рот слюны и плюнул ей в лицо. Помню, они разом кинулись на меня. Не ожидал от пьянчуг такой прыти: чёртова баба, подскочив, боднула меня под дых головой, кто-то звонко залепил кулаком в ухо. Раскинув руки, я грохнулся на спину, чей-то ботинок саданул мне под рёбра. Небо лопнуло и рассыпалось фейерверком. Кто-то наступил мне на лицо. Рот наполнился тягучей солёной гадостью, на зубах хрустел песок.

Федор оглянулся. Мимо проходили дети, нарядные, как елочные игрушки. Ветер задирал юбку женщины. Затягивался сигаретой продавец. В витрину с цветами смотрелся панк. Через десять минут Федор уже сидел на стуле напротив усатого человека, который тоже сидел на стуле, и между ними не было никакого стола. Только мягкий ковер на полу, рисунком изображающий шкуру убитого тигра. «Джабраил — имя ангела… А смерть по-немецки мужского рода… Но по-русски она, смерть, — женщина… с которой я когда-то мечтал сыграть свадьбу... Смерть же по-немецки — Der Tod…»

Квартира Жутовых. Сцена разделена на три секции. Все они занавешены темно-синей тканью. Мать в затрапезном домашнем халате, с подносом, на котором взгромоздились яйца, тосты, кофейник, молочник и чашка, подходит к средней секции, за которой обнажается комната Композитора: клочья паутины, свисающие с потолка, портрет Шостаковича на стене, фортепиано, пол, усеянный белой бумагой. В комнате полнейший бардак. Возле фортепиано сидит композитор, чешет бороду, смотрит в одну точку. Ненавязчиво начинает играть «К Элоизе» Бетховена. Звук открывающейся двери прерывает музыку.