Когда мне сказали, что Коля умер, я вначале не поверил. Кто-кто, но только не он! Я не виделся с ним несколько месяцев (если не считать пересечения на несколько секунд по пути на работу, когда мне он показался вдруг постаревшим), но он всегда производил впечатление крепкого, спортивного, в полном здравии — несмотря на возраст — человека.

Поэт, журналист и редактор Сергей Владимирович Евсеев отмечает свой юбилей: 60 лет — возраст зрелости для мужчины.

Юрген Барк изучал русскую филологию и теологию в Кёльне, Бонне и Майнце. В Москве он был стипендиатом престижного Института русского языка имени Пушкина, а затем отвечал за стилистическую корректуру рукописей в редакции одного из московских переводческих издательств. Он живет и работает в Кёльне в качестве литературного переводчика с русского языка.

Меня же, под мерный убаюкивающий шорох ночного дождя за окном, мучают совсем другие вещи. Ну, например: что, какие внутренние процессы, противоречия, червоточины, затаенные обиды заставили русского парня, блестящего выпускника легендарного Московского общевойскового командного училища, засветившегося своей простецкой среднерусской физиономией на одном из парадов на Красной площади в далекие, советские еще времена, — воевать против своей родины, которая взрастила, выучила и сделала человеком.

Наше знакомство с Николаем состоялось в начале 80-х годов, когда в Институте молекулярной биологии (ИМБ) создали теннисную секцию. Мы занимались в Детском городке Лужников и из нескольких человек, которые входили в секцию, Николай явно выделялся — тогда с нами занимался тренер, услуги которого мы оплачивали отдельно, и Коля взял на себя роль старосты и организатора. Держался он очень скромно, я тогда и не знал, что он был одним из открывателей «прыгающих генов», лауреатом Государственной премии.

Комната похожа на келью. Из мебели — только аскетичный деревянный стол и один деревянный стул. Одинокая лампочка без плафона качается под потолком, как маятник. МАКСИМ (18) — бледный юноша с глазами Человека Дождя. На столе лежит раскрытый томик «Белые ночи». Достоевского. Максим медленно, с благоговением закрывает книгу. Звук захлопнувшейся обложки отдается тяжелым эхом. 

Весной 2020-го начался приснопамятный ковид, и наш Федеральный Медицинский Центр имени всех святых в кардиохирургии просиявших, наряду с другими, развернул временный ковид-госпиталь. Меня назначили старшим смены. Огурцова, как верного товарища, я взял к себе, надеясь, что во время работы в СИЗе он забудет про свой телефон.

Рассказ этот не о Достоевском, как могло бы показаться, он — о Федоре, дядюшке моих детей, умевшем летать в то время, когда я писала его. Сейчас Федор уже не летает, да и дети выросли...

Было замечательное летнее утро. Я сидела на скамейке и вела свой важный счёт. На большом дубе висело сто пятьдесят восемь желудей, а на берёзе устроились — восемь шустрых воробьёв и одна важная ворона. Над деревьями раскинулось облачное небо: по нему неспешно плыли не меньше десяти пушистых, словно ватных, облачков — ни одной грозной тучи.

Не стало одного из старинных авторов Андрея Александровича Пустогарова — поэта, прозаика, переводчика, эссеиста, учёного, человека необыкновенно широкого кругозора и внутренней свободы. Новость сия кажется особенно неправдоподобной потому, что Андрей до последних месяцев продолжал работать, спорить, переводить, перечитывать классиков, публиковать новые статьи...