Владимир Коларич — сербский прозаик и драматург, культуролог и переводчик. Окончил отделение драматургии Факультета драматических искусств в Белграде, где также защитил докторскую диссертацию на тему экранизаций произведений Достоевского. Опубликовал более двадцати романов, сборников рассказов и эссе, а также научных и теоретических книг по эстетике, культурологии и культурной политике. Представленные здесь рассказы опубликованы в сборнике «Все любят моряков» (2023).

Америка

Я и представить не мог, что в Нью-Йорке есть такие места... В Европе мне неизменно являлся призрак Кристины Брахе, и там всё было иначе. Там всё имело какую-то завершённую форму: ничего не требовалось домысливать — достаточно было смотреть. Возможно, именно потому я и хотел в Америку — к свободе. Европа была для меня экзотикой, Америка — реальностью. Мне хотелось отдохнуть от Кристины, Елены, Олимпии, Тамерлана и Мафусаила, от всех этих фантазмов, фантомов и призраков, от видений и тщеславных снов. И всё же они были моими друзьями, и я скучал по ним. Доктор Мафусаил многому меня научил, Тамерлан Леви Саломе спас мне жизнь, Страшной лесбиянкой Олимпией Боргезе я восхищался, хотя мне не следовало бы этого делать, а Елену Вальднер я любил. Кристина Брахе научила меня тому, что существует множество миров. Я никогда не встречался с ней при жизни. Да и не уверен, что она вообще когда-либо была жива.

И вот теперь Нью-Йорк стал для меня этим новым миром. Среди вони немытого белья, неоновых огней и скрипа пожарных лестниц я искал поэзию. Всегда хотелось, чтобы мир сиял, стоило мне взглянуть на него, но это случалось редко: чаще всё заволакивали серость и пыль. Вспоминал Борхеса, который, уже ослепнув, жаловался, что не может различить чёрный цвет в этой серости. Больше всего он скорбел именно о чёрном. Он не позволял себя обмануть. Мне хотелось найти хоть немного блеска в этой заурядности и распаде, но я чувствовал лишь одиночество и голод. В Нью-Йорке я был буквально голоден. Впервые в жизни я испытывал настоящий голод. Без еды я теперь выдерживал куда меньше, чем прежде, и почти не мог писать. Думал, что реальность меня чему-нибудь научит, но реальность оказалась одним сплошным мучением. И всё же поэзия — не чувство, а дух, говорил я себе, и я должен найти в себе силы уничтожить эту реальность, отбросить её, как сдохшую собаку, и спасти то, что ещё можно спасти, — то немногое, что сияет. Вот что такое поэзия. В Европе мне помогали мои друзья-фантазмы, но теперь у меня никого нет. Я не решаюсь выходить по ночам, хотя только ночью, на свежем воздухе, я мог размышлять и вызывать сновидения. Потом я придавал им форму, воплощал их, мучил и терзал, пригвождая к бумаге. Я хотел жизни, а не книг, а теперь у меня словно ничего не осталось. Книги — это миры. Люди — это миры, а я один.

И всё же кое-что произошло. Напротив моей квартиры — моего логова — жила пуэрториканка, и у неё был двенадцатилетний сын по имени Рафаэль. Мы не здоровались, встречаясь в коридоре. Я лишь замечал, что мальчик порой смотрит на меня с насмешкой, но к этому я привык — не только здесь, но и в Европе, где тоже был чужаком. Его мать занималась чем-то неопределённым и большей частью дома не бывала. Я полагал, что она проститутка, но соседями они оказались тихими, и меня это вполне устраивало.

Однажды в мою дверь постучали, и мать попросила меня присмотреть за Рафаэлем. Мальчик вошёл и сел перед выключенным телевизором, а мать ушла. Я включил телевизор и спросил, что он хочет посмотреть. Он сказал, что хотел бы послушать музыку и поесть чипсов. Чипсов у меня не было, и я дал ему поджаренный хлеб, который он спокойно жевал, глядя на Кристину Агилеру.

— Тебе нравится? — неожиданно спросил он.

— Кто?

— Кристина.

— Нет, — ответил я.

— Мне тоже не нравится. Она только притворяется, будто ей не всё равно.

— Не всё равно? Кому?

— Мне.

— Ты знаком с Кристиной Агилерой?

— Она хотела бы, чтобы я думал, будто знаком с ней.

Я сказал ему, что он умный мальчик, и подумал, что мы могли бы подружиться. Я спросил, почему его мать решила оставить его наедине со мной.

— А что? Ты собираешься что-нибудь со мной сделать? — спокойно спросил он и улыбнулся.

Я сказал, что нет.

— Вот видишь, мать была права.

Именно так он и сказал — mother. Он снова уставился в экран.

— Она часто оставляет тебя с незнакомыми людьми?

— Нет.

— Чем ты занимаешься, когда её нет?

— Это личное.

Я замолчал и покраснел.

— Не волнуйся. Я знаю, что ты писатель. Вы должны знать такие вещи.

— Откуда ты знаешь, что я писатель?

— Мама сказала, что ты похож на человека, который постоянно мечтает.

— Вы с матерью странные люди.

— Не замечал. Я мало общаюсь с людьми.

— У тебя есть друзья?

— О, конечно.

— Познакомишь меня с ними? — Не знаю, почему я это спросил.

— Если хочешь.

Тут его мать снова постучала. Я открыл дверь, и они ушли, даже не попрощавшись. Никогда прежде я не чувствовал себя таким одиноким. Музыка из телевизора словно доносилась из какого-то другого мира, и мне стало почему-то страшно. Я опустил жалюзи на всех окнах, тщательно запер дверь и забрался в постель. До самого утра я так и не заснул, но сновидений было множество. Утром я написал свой первый американский рассказ.

Рафаэля я встретил снова лишь несколько недель спустя. Я шёл по улице, подбрасывая ногами осенние листья, и решил на последние деньги купить хот-дог. Я попросил побольше горчицы и, когда обернулся, увидел за спиной Рафаэля.

— Я голоден, — сказал он, и я отдал ему свой хот-дог. Он предложил познакомить меня со своими друзьями, если у меня найдётся время.

— У меня целая вечность в запасе, — ответил я, и он повёл меня за собой.

— Они обычные парни, тебе будет скучно, — сказал он, пока мы пробирались по узкому проходу между старыми заброшенными зданиями, мимо мусорных контейнеров, проволочных оград и крапивы, и наконец добрались до лестницы, ведущей в никуда. Точнее, она тянулась вдоль стены полуразрушенного здания, будто пережившего бомбёжку. На лестнице сидело несколько мальчиков лет от двенадцати до пятнадцати и пили пиво из одной-единственной банки, передавая её из рук в руки.

— Это Вальдемар, — представил меня Рафаэль.

Они протянули мне банку, но я сказал, что пива не пью, и сел рядом с ними. Парни были одеты кто во что горазд. Большинство были пуэрториканцами, но встречались и светловолосые белые мальчишки — откуда они родом, было не понять. Все они выглядели сонными.

— Вальдемар умеет рассказывать истории, — сказал Рафаэль.

— Расскажи нам что-нибудь, Вальдемар, — попросили мальчики. Сразу заговорили несколько человек. Сонные мальчишки явно собирались подшутить надо мной.

— Нет, я умею писать истории, а рассказывать не умею, — стал я оправдываться.

— Вальдемар скучный, — заметил один из блондинов.

— Вы принимаете наркотики? — вдруг спросил я.

Они не обиделись.

— Мы только пиво пьём, — ответили они. Они вообще отвечали обычно по двое или по трое.

«Детки», — подумал я и почему-то загрустил.

— Не грусти, Вальдемар. Мы споём тебе песню, — сказал Рафаэль.

Запел пуэрториканец с бритой головой, в вязаной шапке, на вид самый старший из мальчиков. Остальные подхватили удивительно нежными голосами, совершенно не похожими на их обычные голоса.

 

«Моя любимая открывает бутылку шампанского, но я люблю её…»

Остальные присоединились:

«…но я люблю её…»

«Хотел бы я, чтобы она открыла и моё сердце, как это шампанское…»

«…как это шампанское…»

«Это огромное пенящееся шампанское, что брызжет, словно целый мир…»

«…целый мир…»

«На закате…»

«…на закате…»

«Как весь этот прекрасный, чудесный, божественный мир…»

«…мир…»

«На закате».

«…на закате».

«О, моя любимая открывает бутылку шампанского…»

«…шампанского…»

«Хотел бы я, чтобы однажды она так же открыла меня,

чтобы я вышел…»

«…чтобы вышел…»

«И не вернулся…»

«…не вернулся…»

«Словно меня никогда и не было…»

«…не было…»

«О, моя любимая открывает бутылку шампанского…»

«…шампанского…»

«Я был бы так счастлив…»

«…так счастлив…»

«Моя любимая открывает бутылку шампанского…»

«…шампанского…»

«Хотел бы я, чтобы она открыла и моё сердце,

как это шампанское…»

«…шампанское…»

«Когда-нибудь…»

«…когда-нибудь…»

«Но мне пока некуда спешить…»

«…не спешить…»

«Я ещё могу жить вот так».

«Я ещё могу жить вот так».

 

— Кто вы такие, дети? — спросил я, но ответа не получил. Все молчали, глядя в одну точку, а меня вдруг затрясло. Я бросился домой, мимо граффити и мусорных куч, сквозь ветер и осенние листья.

Проснулся, и на экране снова шёл клип Кристины Агилеры. В холодильнике обнаружил лишь одно яйцо и немного прокисшего молока. И всё же я был счастлив и снова принялся писать. Сел за шаткий кухонный стол, взял карандаш и тетрадь с гладкой обложкой, и слова полились сами собой. Мне казалось, что наконец-то нашёл своих американских призраков. На улице как раз начинал падать снег, и сердце моё дрожало. Кристина Брахе обещала, что никогда меня не оставит, и теперь я знал, что она была права. Существует так много миров, а нам не убежать ни от одного из них. Старшего мальчика звали Габриэль. Два месяца спустя он умер от рака.

Джо

В пабе Джо застал лишь Рори да бармена Боба. Он угостился арахисом, отвесил Рори пощёчину и отправился дальше искать Шона.

— Да он в клубе, — сказал бармен Боб про Шона. — Возомнил себя чёртовым Демпси, что ли...

Когда Джо вышел, Рори сказал, потирая челюсть:

— Он придурок.

— Он человек, — ответил бармен Боб. — Он знает, зачем родился.

— Хотел бы ты быть таким, как он?

— Нет.

Джо выходит на улицу. Прекрасный день встречает его, распахнув объятия... Джо всегда чувствовал себя в мире как дома. Сейчас у него немного болит живот, даже арахис оказался некстати. Не будь этого, день был бы его днём — одним из многих дней Джо в Белфасте. Белфаст — хороший город для таких людей, как Джо. А что это за человек — Джо? Он бы просто сказал: посмотрите на меня, и всё сами поймёте. Входные двери клуба Ноэла похожи на двери салунов из вестернов. Джо распахивает их обеими руками, с шумом, чтобы все сразу поняли: он здесь.

Все оборачиваются. Одни кивают ему, другие делают вид, что не замечают. Самодельные ринги, потные тела... Чернокожий Бартон моет полы, и воняет ведром, в которое он то и дело опускает губку, сжимая её чёрными мозолистыми руками. Обычно Джо не слишком чувствителен к запахам, но сейчас ему хочется убежать. Его удерживает только гордость. И на мгновение — любопытство...

— Кто тебе поставил этот фингал, Бартон? — спрашивает он Бартона.

Тот улыбается: он знает, что Джо — один из немногих, кто способен заметить синяк на лице чернокожего и ещё спросить о нём.

— Опять Стэн со своими, Джо. Я уже даже внимания не обращаю.

— Как-нибудь мы с ними разберёмся, Бартон, договорились?

— Да не стал бы я, Джо. Оставь их. Все они просто беднота.

— Протестантская беднота, Бартон, — говорит Джо и заходит к Ноэлу.

— Шон приходил? — спрашивает он.

— А тебе зачем?

— Пожать ему руку, вот зачем.

— Приходил, но сейчас его нет. Ты сегодня бледный, Джо, парень.

— Живот немного болит. Что ни съем — словно отраву проглотил.

— Твой старик умер от рака желудка. Не шути с этим, парень.

— Спасибо, что напомнил. Я уже несколько месяцев не ставил свечку за старика.

— Да ему там и без наших свечек тепло. Он был хорошим человеком, Джо.

— Моя старуха другого мнения.

— Если бы ты только знал, как сильно она его любила.

— Когда-то давно.

— Знаешь, сколько я уже не трахался, Джо? Не знаешь? Месяцами. Вот так оно и бывает в моём возрасте. Вот тебе и старость.

— Пойду поищу Шона.

— Будь с ним помягче. У него в последнее время неприятности.

— Я как раз затем и пришёл, чтобы их уладить.

В конце концов он нашёл Шона — на складе. Парень копался в выброшенной стереоаппаратуре, высматривал, что можно использовать, починить и продать.

— Пока в Белфасте есть дураки, без покупателей не останешься, — вместо приветствия сказал Джо.

— Я честный человек, Джо.

— Именно поэтому и говорю. Слышал, твоя старуха совсем плоха.

— Она выкарабкается.

— Ты же знаешь, что нет.

— Что ты об этом знаешь?

— Мой старик тоже был при смерти. Я себя не обманывал. По крайней мере, похороны у него были красивые.

— Извини, Джо. Я не хотел ничего плохого говорить о твоём отце.

— Твоя старуха — славная дама. Учительница, да? Я слышал, дети её любят.

— Она хорошая.

— А ты сам её любишь, Шон?

— Она вырастила меня одна.

— Этого достаточно, чтобы любить?

— Должно быть, достаточно.

— Мы с тобой отверженные, бедные дети, Шон. Матери — всё, что у нас есть. Именно матери сохранили Ирландию.

— Согласен, Джо.

— Отдай ей долг. Оплати приличную клинику. Сегодня врачи творят чудеса. Надо дать ей возможность дождаться внуков. Она это заслужила.

— У меня нет таких денег, Джо.

— А что с боксом?

— Да это только местный уровень. Мне никогда не подняться выше. Там гроши платят.

— На починке аппаратуры много не заработаешь.

— Знаю. И что мне делать?

— Я предлагаю тебе работу.

— Не надо. Я честный человек, Джо.

— Ты хочешь сказать, что я нечестный?

— Я не это хотел сказать. Я никого не хотел оскорбить. Я хочу жить спокойно.

— Я трогаю только протестантских свиней. Ни одного из наших даже пальцем не тронул. Так ведь было, Шон? Ты местный, тебе ли не знать.

— Так и было. Ты прав. Извини, Джо.

— Я не подонок, Шон. Я начинал в шахте. Ты знаешь, каково там?

— Я знаю, что ты не подонок, Джо. Я тебя уважаю. Просто не хочу браться за работу, которую ты собираешься мне предложить.

— Сейчас ты сказал большую глупость, Шон.

— Знаю. Я это понимаю, Джо. Но мне пора. Я нашёл то, что мне нужно, и уже поздно.

— Я весь день ищу тебя по городу, у меня живот болит, я едва на ногах держусь, а ты со мной вот так...

— Мне жаль, Джо. Выпей чего-нибудь. Зайди в аптеку, пусть тебе посоветуют лекарство.

— Эти отравители...

— Тогда сходи к врачу.

— Ты бы хотел, чтобы я умер, Шон.

— Боже упаси, Джо.

— Ты веришь в Бога, Шон?

— Сейчас у меня нет времени об этом думать. Я работаю.

— Ты убивал за англичан, Шон. Ты служил в их армии.

— Я никого не убивал.

— Но ты там был, верно? В этой чёртовой пустыне, Шон.

— Я служил в интендантском подразделении. Никого не убивал, Джо.

— Но ведь эти арабы ничего плохого нам не сделали, а ты отправился туда, чтобы их убивать, Шон. Ты считаешь, это нормально?

— Нет, не считаю. Война — это плохо. Но есть вещи, которые выше нас.

— Ты говоришь как какой-нибудь жалкий тип с Би-би-си. Стыдись, Шон! Ты убиваешь каких-то арабов, которых даже в глаза не видел, а этих протестантских свиней, которые пьют нашу кровь, даже пальцем тронуть не хочешь. Это нормально, Шон?

— Я служил в регулярной армии...

— Это не твоя армия, Шон.

— Я хотел бы, чтобы армия, в которой я служил, была ирландской армией. Но сейчас всё так, как есть, и я это принимаю. Теперь ты доволен, Джо?

— Дерзишь, Шон.

— Нет.

— Тебе нужно всего лишь его напугать. Он протестантская свинья, избил священника. Я дам тебе все сведения, об этом писали в газетах.

— Я не читаю газет.

— Не валяй дурака, Шон. Твоя мать при смерти.

— Но ты же не ангел, чтобы ей помочь, Джо.

— Если я не ангел, значит, я дьявол? Это ты хочешь сказать?

— Католику не подобает так говорить.

— Кажется, ты только что сказал, что не веришь в Бога, Шон?

— Но ты-то сказал, что веришь.

Шон ушёл, а Джо не стал его останавливать. Было уже поздно. Джо направился в церковь, чтобы поставить свечку за отца.

— Отец, я хотел бы с вами поговорить.

— Давно ты не исповедовался, Джо? — спросил отец Мэтью.

— Я только хотел кое о чём спросить, а не исповедоваться.

— Вопрос не заменит исповеди. Я могу дать тебе ответ, но прощает только Бог.

— Мне не нужно прощение. Я ничего плохого не сделал. Скажите мне, отец, если кто-нибудь убьёт неверного, это большой грех?

— Ты ведь никого не убил, Джо? Не отвечай. Ты не на исповеди, а значит, я был бы обязан заявить о преступлении. Я не хочу ничего знать. Есть закон.

— Не бойтесь, отец, не спешите... Я никого не убивал. Просто размышляю, вот и всё... Хочу знать, где проходят границы.

— Границы чего, Джо?

— Между нами и ими, отец. До каких пор мы должны их терпеть?

— А что протестанты сделали тебе, Джо?

— Мне? Почти ничего. Пару раз они разгромили мой игровой автомат и...

— Но это была обоюдная драка. Ты ведь тоже их бил, верно?

— Ох, если бы вы только знали, отец...

— Я скажу тебе, где проходят границы, Джо.

— Скажете?

— Их нет.

— А что, если я умру, отец?

— Ты болен, Джо?

— Я не болен. Почему вы решили, что я болен?

— Ты заговорил о смерти. Поэтому я и спросил, не болен ли ты.

— Как вы думаете, это рак, отец? Как у моего отца? Что вы видите?

— Иди к врачу, Джо.

— Врачи ничего не знают. Я полагаюсь на Бога.

— Иди к врачу, Джо.

— А предатели? Они хуже неверных, отец? Скажите мне!

— Тебе нужно исповедоваться, Джо.

Но Джо уже вышел.

Убив Шона, Джо отдал все свои деньги на лечение матери Шона.

Джо установил границы.

Когда он вошёл в клуб, первым его поприветствовал Бартон.

— Ты слышал про Шона, Джо? Ужасно.

— Ужасно. У меня нет слов.

Он вошёл к Ноэлу.

— Дай мне какую-нибудь работу, старик. Ты знал моего отца. Я заслужил это. Если не я заслужил, значит, он заслужил.

— Возьми эту метлу, Джо. Бартон покажет тебе, как работать.

— Спасибо, Ноэл. Джо ничего не забывает.

Бартон пел:

— Могилы откроются, а я всё ещё буду здесь.

Боксёрские мешки раскачивались, словно на ветру.