Все лица Никиты Лобанова-Ростовского: потомок Рюрика, российский князь, американский банкир, меценат, всемирно известный коллекционер…
Новые времена пишут нашу историю по-новому. Одна из самых завиральных ее страниц — судьба первой русской эмиграции. Чтобы не переписывать ее историю в очередной раз, необходимы сведения из первых рук.
Мы познакомились с представителем одного из древнейших родов России князем Никитой Лобановым-Ростовским еще в начале 1990-х. Этот человек заслуживает особого внимания.
Много известно о его замечательной коллекции и удивительно мало — о перипетиях его судьбы. Предки Никиты Дмитриевича укрепляли российскую государственность. Сам он собрал лучшую в мире частную коллекцию русской театральной живописи, занял прочное положение в банковском мире. Кто знает, добился бы он такого успеха, если бы жизнь не бросала его из князей в грязь, заставляя всего в этом мире добиваться собственными силами...
О перипетиях своей судьбы рассказывает князь Никита ЛОБАНОВ-РОСТОВСКИЙ.
София — странный выбор старого князя
Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский родился 6 января 1935-го в Софии. Родные его матери — Ирины Васильевны Вырубовой — после революции обосновались в Париже. Дед Лобанова, Василий Васильевич Вырубов, был товарищем (заместителем) министра внутренних дел у князя Львова, первого главы Временного правительства. После Октября они поехали в Штаты к президенту Вильсону за помощью. Получив отказ, Львов и Вырубов отправились в Париж, где у Львова была собственная квартира. Так Вырубовы обосновались в Париже.
Родственникам Никиты Дмитриевича по линии отца повезло гораздо меньше. Часть семьи Лобановых осталась в России. Правда, вскоре после революции им удалось переехать в Одессу. Однако еще до Первой мировой войны 1914-го старшая дочь князя Лобанова Ольга уехала учиться в Швейцарию. В 1920-м у нее созрела идея отправиться в Советскую Россию и вывезти оттуда семью. Княжна поехала прямым поездом через Бухарест. В ее купе первого класса попутчиком был мужчина, с которым после двух дней пути Ольга Ивановна поделилась своими планами. Он счел это безумием, но потом дал ей свою визитную карточку и сказал: «Передайте ее моему другу, капитану порта Галац Константину Улику. Он вам поможет: он такой же отчаянный, как и вы». Это была карточка военного министра Румынии…
Улик действительно помог Ольге: нелегально взял военное судно и вывез княжну к границе России. Через три дня капитан пообещал ждать женщину с семьей на том же месте в нейтральных водах.
Самое удивительное, что Ольге удалось перевезти двух своих младших братьев — Дмитрия (отца Никиты) и Ивана.
Более того, дело оказалось довольно простым. Ольга переодела мальчиков крестьянами, загрузила вещи на телегу и они отправились в путь… До Румынии добрались без приключений. А там их всех (вместе с капитаном Уликом) тут же и арестовали… Ибо уже тогда существовало соглашение между Румынией и Советской Россией о выдаче нелегальных беженцев.
Однако Лобановых не выдали СССР (так как у них были деньги). Семья воссоединилась в Италии, а затем старый князь с семьей отправился в Софию. Столь странный выбор был обусловлен исключительно тем, что в Софийском соборе Александра Невского по воскресеньям пел хор Софийской оперы: князя интересовали лишь две вещи — музыка и православие. Ему даже удалось вывезти в Софию свою скрипку работы Страдивари.
В Болгарии семья жила довольно неплохо, даже несмотря на то, что бабушка Никиты потеряла большую часть того, что ей удалось вывезти из России, на «угольных копях» (болгары зарыли в поле несколько телег угля и предложили вкладывать деньги в «месторождение»).
Предпочтение отдавалось английскому стилю. Отец Никиты Дмитриевича был послан старым князем учиться в Англию, в школу Харроу.
А познакомились родители Никиты в Париже. Поженились и вернулись в Болгарию, где и родился Никита. А спустя несколько лет началась война…
Война
Князь рассказывает:
— Почему-то война живет во мне осколками некоторых, в общем-то, вполне мирных сценок. И хотя я прекрасно помню ужасы бомбежек и неприятнейшую муштру в немецкой школе (куда я ходил во время оккупации), главным для меня стало другое.
Например, очень четко помню, как в августе 1943-го по радио объявили о смерти царя Бориса. Колокола соборов в Софии тогда скорбно звонили о его кончине. А мой дед встал и перекрестился… Для моего детского сознания это было очень напряженное эмоциональное потрясение.
Царя Бориса III Гитлер вызвал в Берлин — оказать давление, чтобы он официально разрешил пройти немецким войскам через Болгарию и таким образом дать им возможность ударить с тыла по нефтяным районам Баку. Однако, несмотря на то что царь Борис был по происхождению немцем (Кобург-Готская династия), он отказался выполнить «пожелание» рейха. Все-таки Болгария традиционно сильно привязана к России. И тогда в его кислородную маску (в то время еще летали на военных самолетах с масками) положили яд… Приземлившись, царь Борис умер.
Другое мое воспоминание связано с переездом. С началом войны наша жизнь резко изменилась. 30 марта 1944-го, ночью, Софию разбомбили. Город горел…
Те вещи, которые можно еще было собрать в нашей квартире, мы сложили на кровать. Мой отец тянул нашу нагруженную вещами кровать за веревки целых 5 километров в предместье Софии — Красно Село, где у наших знакомых армян был склад. Глава этого семейства Мурадян торговал табаком, и мы поселились в одной из складских комнат, выпихнув оттуда тюки табака. Так мы и прожили до конца войны — на складе…
«Бывалый зэк»
Когда в Болгарию вошла Красная армия, Лобановы задумались о том, чтобы уехать из страны. Из Парижа им помогал старый Вырубов. Иначе, конечно, они не могли бы даже и думать о таком мероприятии, как нелегальный переход границы (легально их не отпускали). Дед Вырубов с помощью денег и одной из западных разведслужб нашел для родственников проводника.
Они уже спускались к Салоникам, когда болгарские пограничники обнаружили их следы. Проводник начал отстреливаться. Ему удалось бежать. А цепочка следов на свежем снегу выдала Лобановых. Поскольку греки охраняли свою границу довольно халатно, то бдительные болгарские пограничники беспрепятственно вошли на чужую территорию и арестовали строптивое семейство.
Их посадили в военную тюрьму. Выпустили Лобановых только после того, как дядя Никиты — Николай Васильевич Вырубов, служивший после войны в Секретариате ООН, на одном из заседаний Организации заявил: «Как же Болгария хочет стать членом ООН, когда она держит в тюрьме людей, которые были схвачены на территории другого государства?» Ситуация для властей осложнилась еще и тем, что мама Никиты Ирина Васильевна была французской подданной.
Князь рассказывает:
— Сначала я попал в военную тюрьму. В камерах не было окон, но мне повезло — моя была последней в коридоре, который заканчивался окном. Поэтому я кое-что мог слышать из того, что происходит во дворе. Это было жутко, потому что до меня доносились крики избиваемых и звуки расстрелов по ночам (болгары заводили моторы грузовиков, но выстрелы все равно были слышны). Однако именно это окно помогло мне узнать, что моего отца также держат здесь.
Раз в месяц в тюрьму приходил парикмахер и стриг людей как раз возле этого окна в коридоре. И вот в один из таких визитов я услышал, что кто-то насвистывает старый английский военный марш, любимую мелодию моего отца! Я тут же продолжил марш из своей камеры… Так мы узнали, что сидим рядом.
В день нам давали, кажется, 120 г хлеба. И это было все. Я разболелся, и меня перевели в нормальную тюрьму — для уголовников, Центральную. Она показалась мне раем, потому что там кормили два раза в день. А утром давали теплый чай. И к тому же там меня лечили.
В тюрьме я провел год. Потом меня выпустили.
Свобода оказалась жестокой — нашу квартиру конфисковали, и никто из знакомых не хотел взять меня жить к себе. А без прописки тогда было нельзя. Мне было всего 12 лет… Единственный человек, который меня не оттолкнул, была моя няня, Елена Ивановна Иванюк. Она сама к тому времени оказалась на дне общества: работала посудомойкой в русском клубе. Больше притеснить ее уже было нельзя, поэтому она ничего не боялась. А ее супруг, Николай Миронович, был ночным сторожем. Ему, бывшему офицеру, тоже больше нечего было терять. Вот так мы и жили… Я собирал окурки на улице, потом разбирал их и продавал табак цыганам по весу…
У няни я обитал месяца три, пока не вышла из тюрьмы моя мама. В это время у наших знакомых Егоровых появилась лишняя комната, куда по тогдашним законам надо было кого-то вселить. Им было удобнее, чтобы вселили нас. Потом мой отец тоже вышел из тюрьмы, и мы жили у Егоровых уже втроем.
В 1948-м отец исчез. Тогда многие исчезали: без официальных арестов, постановлений прокурора, суда… Больше мы его не видели.
Недавно я узнал, что он был посажен в специальный истребительный лагерь в Болгарии. Люди оттуда уже не выходили. Выдержать там можно было только полгода. Когда лагерь закрыли, всю стражу расстреляли, здания снесли. Уцелел один гэбэшник, который был начальником лагеря и от которого я все это узнал.
Как становятся чемпионами
Бежать — вот мысль, которая определяла жизнь Никиты все те четыре года от выхода из тюрьмы до отъезда во Францию. Тюрьма ранила его на всю жизнь. Он стал резким противником советской власти. Не мог простить исчезновения отца, тягот жизни, собственного детского ужаса и пошатнувшегося здоровья… В тюрьме у него выработался тот закал, та злоба, которые потом всегда помогали достигать поставленной цели.
После освобождения доктор сказал Никите: «Если не будешь заниматься спортом, останешься рахитичным». Он начал заниматься плаванием.
Тренировался до умопомрачения, даже в выходные дни: по 8 часов по 6—7 километров! И в 1951-м стал чемпионом Болгарии по плаванию (100 и 200 метров в стиле брасс). И стиль, и сам вид спорта были выбраны Лобановым не случайно. Убежать из Болгарии можно было вплавь, а брасс — единственный стиль, который позволяет видеть, что делается вокруг…
К счастью, Лобанову удалось уехать из Болгарии обычным путем, и юному князю не пришлось демонстрировать свою выносливость.
В обмен на локомотив
Князь рассказывает:
— Моя мать была французской подданной. Я был записан в ее паспорте. Но нас не выпускали. В то время пресс-секретарем постоянного представительства Франции при ООН в Нью-Йорке был писатель Ромен Гари, соратник де Голля. А Болгария тогда купила по аккредитиву у французского завода два электрических локомотива, которые должны были быть доставлены в Софию через разделенную на зоны союзников Вену. Железная дорога как раз была на «французской» территории.
Гари знал наши проблемы. В Софии, кроме нас, было еще четверо французских подданных, которых тоже не выпускало болгарское правительство. Гари воспользовался ситуацией, позвонил коллеге в Вену и попросил задержать локомотивы: есть, дескать, ошибка в аккредитиве. Кто посмеет проверять соратника де Голля? Посол в Вене задержал злополучные локомотивы…
Через три дня МИД Болгарии послал своего представителя к Гари спросить: как насчет локомотивов? Гари ответил: «А как насчет французских подданных в Софии?» Болгары поняли…
Нам дали 48 часов на сборы. Дедушка в Париже купил нам билеты на Восточный экспресс. Так мы с мамой очутились в Париже. Это случилось 30 сентября 1953-го. А через три года моя мама умерла от рака…
В Париже мы поселились у деда и жили на его щедрость. Но дед уже был пожилым, и, на мое счастье, в 1954-м каким-то анонимным благотворителем для беженцев из Восточной Европы была установлена стипендия. И я смог стать студентом геологии в Оксфордском университете, о чем мечтал с детства.
Позже, став состоятельным человеком, князь учредил и собственную стипендию в этом учебном заведении — для таких же стремящихся к знаниям, но не имеющих достаточных средств молодых людей.
Америка!
Еще студентом Оксфорда Никита заболел русской театральной живописью. Однако хотеть окружить себя красивыми произведениями и иметь эту возможность — разные вещи. Фактически начало коллекции было положено Лобановым в 1959-м, уже в Америке.
Это был удивительно насыщенный период жизни Никиты Дмитриевича. Работая и путешествуя, он объездил весь мир. В Патагонии, на юге Аргентины, «просидел» полтора года — искал нефть. На Аляске и в Тунисе искал ртуть, в Венесуэле — никель, в Либерии — железо…
Князь рассказывает:
— Вскоре я расстался с геологией. Ибо очень быстро понял, что в США геологи не руководят нефтяными компаниями. Несмотря на то что основа состояния любой такой фирмы — правильное решение геолога: где бурить. И тогда я написал коллеге по Оксфорду (в то время учился в школе бизнеса в Стэнфорде): «Как человек на Западе может легко сделать состояние?» Он принял мой вопрос всерьез и ответил, что есть три способа: брак по расчету, работа в инвестиционном престижном банке (куда люди попадают по блату или благодаря семейным связям) или же — поступить в любой банк клерком и делать карьеру. Мне пришлось выбрать последний способ…
Надо сказать, что Никита Дмитриевич вполне преуспел. Его послужной список, запечатленный в справочнике «Кто есть кто», довольно внушителен: влиятельные посты в крупнейших банках Америки, консультации таким фирмам, как «Кристи», «Сотби», «Де Бирс», и обширная общественная деятельность…
Но, пожалуй, главным в американской жизни Лобанова стала встреча с Ниной Жорж-Пико.
Князь рассказывает:
— В 1925-м Троцкий послал за границу двух замечательных артистов: Натана Мильштейна и Владимира Горовица. Они оба остались на Западе. Мильштейн, один из гениальнейших скрипачей нашего времени, уехал из России в черном пальто, где были зашиты золотые монеты. На них он и жил первое время.
Я был знаком с Мильштейном и как-то был на ужине у его дочери. После ужина мы с английским археологом Ианом Грэмом уютно устроились на диване и обсуждали очень интересовавший нас тогда вопрос о почве в Индии. Вдруг к нам присоединяется какая-то девочка и зачарованно слушает наш весьма специфический разговор. Это было необычно, и мы продолжали разговаривать уже втроем. Когда все расходились, я предложил проводить ее домой. Она ответила: «С удовольствием. Но я живу напротив».
Это была резиденция представителя Франции при ООН. А «странной» девочкой была Нина… Моя будущая жена (в 2000-м они развелись, и с 2001-го князь женат на Джун Маршам-Таузенд, которая является потомком лорда Сиднея. — Е. С.).
Страсть аристократа
Никита с Ниной буквально влюбились в русское театрально-декоративное искусство. Так началось частное собрание, которому было суждено стать лучшим в мире.
В конце 1950-х молодые супруги не могли позволить себе больших трат. Но, повезло, работа вынуждала князя много колесить по миру, и он совмещал поиск разбросанных по Европе русских художников-эмигрантов (или их родственников) с деловыми обязательствами. Со многими сумел договориться напрямую. В результате в 1964-м в ежегоднике русской академической группы князь опубликовал текст о русских художниках, работающих на сцене, — некую малую энциклопедию отечественной творческой эмиграции, а сам он таким образом собрал более 70% своей коллекции.
После развода Никита Дмитриевич с женой разделили собрание.
Князь много дарил музеям России. Участвовал в создании Музея личных коллекций при ГМИИ им. А. С. Пушкина. В 1987-м передал в дар 80 произведений русской графики из своего собрания.
Остальные работы продал фонду «Константиновский» в 2008-м (810 графических листов) и в 2010-м (31 лист). В настоящий момент эта часть коллекции находится в Санкт-Петербургском государственном музее театрального и музыкального искусства.
У Нины оставалось 150 работ. В марте 2014-го она решила подарить театральному музею и свои 38 экспонатов, чтобы коллекция частично воссоединилась.
Полностью собрание сегодня можно увидеть лишь в каталоге, который Никита и Нина позаботились создать заранее. «Энциклопедия русского театрального дизайна» в двух томах (а также книга на русском языке «Художники русского театра») описывает 1044 работы 148 художников, включая Бакста, Бенуа, Гончарову, Ларионова, Малевича, Попову, Татлина, Экстер и др. Книгу дополняют отдельные статьи на сопутствующие темы, а также справочные материалы и фотографии, связанные с коллекционерской деятельностью Лобановых
Князь рассказывает:
— То, что наш главный капитал — в нашем собрании, которое стоит несколько миллионов долларов, мы понимали давно. И что его продажа — лишь вопрос времени, когда лишимся привычного дохода. В моем случае речь шла о жалованье.
Но обычный покупатель нас не устраивал. Например, галерист из Сан-Франциско Мартин Мюллер предложил нам 5 млн долларов за те картины, которые экспонировались в Москве. Он честно сказал: покупаю потому, что могу продать дороже, но — поодиночке. Мы ему отказали…
Наша цель была не просто продать коллекцию — иначе бы мы ставили каждый год по нескольку работ на аукционах Sotheby’s. Наша цель была ее максимально сохранить. Поэтому предложение фонда «Константиновский» нас устроило. Конечно, жалко было расставаться с любимым детищем. Но прямых родственников у нас нет. И выхода другого нет.
Примечание:
Как-то князя спросили, на каком языке он думает. Князь ответил:
— Чаще всего на английском. После недели в Москве замечаю, что думаю по-русски. То же самое со мной случается во Франции. Но считаю почему-то всегда по-болгарски.
Статья о Н.Д. Лобанове-Ростовском вошла в сборник Маргариты Сосницкой «Русские европейцы» изд. Горячая линия ‒ Телеком, Москва, 2023.