«Покажется, что мир для них и создан...»

* * *
Папа купил клубнику и молоко.
Маминым пахнет яблочным пирогом.
Я живу не близко не далеко.
Редко бываю: наездами всë, бегом.

Жарко горят бегонии на крыльце,
щебет и шорох — славит живое день.
Близких моих черты на моëм лице,
Господи, не стирай! [ухожу в фальцет]
Вишни цветут и яблони...
Светотень
пятнами-бликами мечется по столу,
травки и ягоды в чайнике заварном.
Тот, кто сидит в пруду, а сейчас — в углу,
в кресле плетëном в платьице озорном,
щурится, жмурится, тянется через стол,
чтобы варенья вишнëвого зачерпнуть...

Словно потом можно будет нажать "restore" —
Всë это воссоздать, воскресить, вернуть...

* * *
Простые щи, кефир с печеньем,
я не зову на огонёк.
Слова, лишивши их значений,
оставлю в книгах на денёк.
Я дверь запру, окно завешу,
глаза закрою, заслоню —
как шторой, веками — надежду
и поплыву навстречу дню
другому, может быть, светлее,
чудесней, радостней, когда
я буду жить не как умнее,
а течь по руслу как вода.

* * *
Я шар земной держу в руках,
и пусть диаметр меньше метра,
конечно, он боится ветра,
и острого, и этот страх
понятен мне, и даже ведом:
я тоже разного страшусь,
за ним — по переулку — следом
я на верёвочке тащусь
и страхи разного размера
таскаю следом за собой
(зигзагами и по прямой).

В минуту эту я боюсь
и оступиться,
и споткнуться,
и чудо выпустить из рук.
Или раздастся страшный звук —
хлопок — и целого нет мира...
Иль перервётся пуповина,
и воспарит мой шар земной
в пустое небо надо мной.

Моя планета голубая,
в далёкий космос уплывая,
оставь мне море-окиян,
его лазоревые брызги,
и берег, что зарёю выстлан,
и воздух, что как будто пьян.

* * *
Так холодно и страшно иногда
и кажется, что нет тепла и света,
что в кассе просто не было билета
на солнце, вот теперь снега, снега...
Беда с погодой снова в декабре:
то грязь, то лëд, то снежные метели...
А были ль мы с тобой на самом деле
или зимой ослепшей снились мне?
Ошмëтки снега дворники метут,
машины месят грязевую жижу,
и свет больничных окон ближе, ближе:
они как будто человечков ждут
в постели белокипенных снегов,
где боль любую мерзлота утишит,
где чистовик однажды кровью пишут
поэмы снежной — в ней не счесть слогов.
А человечки верят в новый год,
где инеем резным застынут слезы,
покажется, что мир для них и создан
без разочарований и невзгод.
И будет тихо память заметать...
Огни — гореть, а ëлочки — светиться,
пока неслышно речь не превратится
в заснеженную тонкую тетрадь.

* * *
Липецк, допустим, или Орёл, Рязань.
Карту открыть, но не открывать глаза.
Я ведь давно известная егоза —
лишь бы поставить себе посложней задачу.
Хочешь, я в Мурманск поеду, во Владивосток.
Только уже не бензин будет нужен — ток,
чтобы меня трясло-колотило, толк
будет тогда...
...и никак иначе.
Если не можешь быть для меня
тропой,
трассой, тоннелем, мостом над большой рекой,
ну, утекай и сливайся тогда с толпой,
я ни просить, ни неволить тебя не стану.
Карты я выброшу или, лучше, сожгу,
ну а ты в другой раз не берись за гуж...
Если ботинки хотя бы кому-то жмут,
не удаётся совместный танец.

* * *
Про красивую смерть — декадентский приём,
настоящая смерть некрасива.
Она пахнет мочой, жидким калом, тряпьём
старой ватой, и спиртом, и псиной.

Она смотрит в тебя, не мигая почти,
глаз незрячих уже не отводит.
Что тут скажешь? И ты малодушно молчишь,
только медленно гладишь по морде,

уши мнёшь, будто бархатный треплешь платок,
будто жизнь — бесконечное «рядом»...
Только завтра возьмёшь поутру поводок,
а гулять и не надо...

* * *
Плохонький выдался век — а какой был хорош?
Время косило людей — недоспевшую рожь,
в кучи валило, сминало, чтоб гнить под дождём.
Может быть, век этот легче с тобою пройдём?
Бомбы нас минут, и голод, и страшная смерть.
Солнце осветит стерню, и останемся зреть,
нас позабудут у края, у леса — вдали,
самую соль мы возьмём от родимой земли.

* * *
Дело не в том, что мне тебя не хватает.
(Не хватает конечно, кто бы об этом спорил).
Просто весна придёт наконец, и весь снег растает,
станет огромным солёным морем.
Мир станет выжженной, голой, сухой равниной,
где ни в одном углу не найти покоя.
Сколько бы я твои фотографии не хранила,
флешки и снимки выбросит кто-нибудь твёрдой рукою.
Было ли это, не было — кто проверит,
любящие в жизни обычной — простые люди.
Только когда проводник вновь откроет двери,
возле тебя не будет.