Жизнь все-таки удивительная штука. Удивительная и подчас необъяснимая. И — да, невозвратно раскручивающаяся и постепенно тающая прямо на твоих изумленных глазах, как шагреневая кожа. Но все равно — неизбывно прекрасная. И, увы, неповторимая — во всех смыслах и оттенках этого прилагательного, способная подчас не только удивлять, но и ошарашивать, да что там — потрясать просто.

Ну, судите сами. Когда-то, в далеких своих отрочестве и зачатках юности, словом, в советском своем невозвратном детстве, приходилось только гадать и предполагать — отчего на самом видном, как говорили в старину, «красном» месте твоего города, на возвышенности над великой сибирской рекой и в самом начале вот именно Красного же проспекта, как ножом разрезающего город, основную, центральную его часть, пополам, сооружено, и не поймешь с ходу в какие времена, какое-то странное здание из темно-бурого кирпича, к которому трудно даже близко подобраться, причем округлой формы, наподобие средневековой башни, в которой не пойми что сокрылося от сторонних глаз, не то склад, не то какое-то закрытое учреждение типа каталашки, увенчанное по бокам несколькими диковинными башенками поменьше, с узкими прорезями похожими на бойницы окошек. И прошло еще пропасть времени, когда оказавшись однажды в очередном отпуске в родном городе, вдруг обнаружил, глядя с левого своего берега, с возвышенности над мостом через Обь на правый, что это ведь, оказывается (батюшки-светы!), величественный храм взметнулся над округой — на самом видном, «красном» месте с неожиданно засиявшими на зимнем солнце золотом башнями-куполами, на которые вернули наконец их «царские» головные уборы, похожие на шлемы древних русских воинов-богатырей, какие были в свое время на князе Невском и его ратниках. И, как на удивление, храм этот величественный, гордо вскинувший свою главу над вольно раскинувшимся по-над Обью городом, был возведен в свое время в честь именно Александра Невского, небесного покровителя Александра Третьего, затеявшего прокладывать в этих глухих некогда местах великий стальной путь — Транссибирскую магистраль. И дивный этот храм, обновленный, словно бы сбросивший с себя путы и вериги, теперь радовал глаз, ласкал душу и так отчаянно манил и притягивал к себе, что не было просто никаких сил. Но внутреннее его убранство тогда, в начале самом девяностых годов, отнюдь не радовало: пустые, бледно-голубенькие стены с несколькими всего иконами по бокам, далеко не прикрывавшими полностью их стыдливую наготу, какая-то временная деревянная конструкция, похожая на строительные леса, с дверью посередине, которую язык не повернулся бы назвать царскими вратами, вместо иконостаса… И какое же великолепие в нем теперь, спустя тридцать с лишним лет, глаз просто не оторвать. И сколько старинных реликвий: чудом сохранившаяся Иверская Богоматерь, подаренная в свое время Новониколаевскому кафедральному собору в начале прошлого века последним императором России, старинный образ Спаса Нерукотворного, древний затемненный лик Николы-угодника в золотой оправе…. Да, нельзя не согласиться с метким выражением: «В России нужно жить долго!» И не только, конечно же, чтоб познавать шаг за шагом потрясения и скорби, что сполна достались поколениям наших дедов и прадедов, но и радоваться и восхищаться. Ее неувядающей красоте и величию, восстановленным и обретшим новую жизнь ее бессмертным святыням, коих на сегодня уж и не перечесть.

С ликующим сердцем наблюдаю, как по набережным Москвы в первое сентябрьское воскресение, в день памяти всех московских святых, вместо протестной толпы с искаженными гримасами лицами (увы, приходилось наблюдать и такое, причем не раз) движется Крестный ход, возглавляемый священниками с хоругвями и иконами и, что самое удивительное, с драгоценным ковчегом со вновь обретенными мощами святого благоверного князя московского, положившего начало избавлению русской земли от монголо-татарского ига, Дмитрия Ивановича Донского. За его светлым ликом в душе тотчас является светозарный образ преподобного Сергия Радонежского, благословившего доблестного князя и его воинство на ратный подвиг во имя родной земли и отправившего вместе с ним в поход на Куликово поле двух своих самых любимых воспитанников-иноков: Осляблю и Пересвета. И вот что еще самое удивительное для человека моего поколения: Крестный ход этот прошествовал от возрожденного чудесным образом храма Христа Спасителя, на месте которого я и мои друзья-сверстники еще помнят знаменитый московский бассейн, поражавший своими размерами, до также чудом возрожденного и тщательно отреставрированного Новодевичьего монастыря с его знаменитыми кинематографичными «пряничными» башнями.

…Ну, а в Киеве моем любимом, ставшем вторым моим родным городом, а по неповторимой гамме ощущений и чувств, по мощи духовного родства и связи, протянувшихся золотой нитью до глубины веков прямо к моему чувственному юношескому сердцу (сорок с лишним лет тому, в 16 мальчишеских лет, состоялась судьбоносная с ним встреча, взлелеянная в мечтах с раннего самого, «нежного» возраста) — пожалуй, что и первым, так остро и осязаемо почувствовал я тогда с ним незримую, первородную связь, протянувшуюся сквозь века вот именно что золотой нитью или стрелой, угодившей раз и навсегда в мое сердце и навеки изменившей и меня самого и всю мою последующую жизнь… Увы, «в древнем Киеве моем, где на ладонях держат горы златоглавые соборы, синий-синий окоем» пришли в который раз безбожие, зависть, ненависть и, как следствие, уныние и запустение на фоне бравурных и воинственных патриотических акций и маршей.

…Да, судьбе было угодно, видно, что военное училище, в которое я подал документы еще из своего далекого своего Н-ска, расположилось на исторической Печерской горе, считай, по соседству с Лаврой — тогда еще Киево-Печерским историческим музеем-заповедником. И из нашего старого учебного корпуса с его самого верхнего этажа, был хорошо виден в ясную погоду массивный шлем главной лаврской колокольни. И время от времени по утрам, особенно в разгар несравненной киевской весны, до окон нашей казармы на рассвете долетал удивительный перезвон ее старинных часов, так напоминавший малиновый колокольный благовест, что разливался по воскресеньям и в особые по церковному календарю дни из-под куполов Владимирского собора, что был в самом центре города, напротив знаменитого, красного корпуса университета.

Бывало по выходным пробирались с друзьями своими потаенными тропами через щели и лазы в многовековых стенах к верхним лаврским садам и пещерам и подолгу любовались оттуда, с пустынной смотровой площадки, дивными, завораживающими видами на белый город Левобережья, на широкий разлив Днепра, на простирающиеся вдалеке за ним бесконечные сине-зеленые дали, в которые то и дело убегали зелеными змейками поезда дальнего следования, один за другим растворяясь в них. И в такие редкие, заповедные минуты — покоя и отдохновения от каждодневных суеты-маеты, душа наполнялась удивительными покоем и блаженством, возносясь подчас высоко- высоко над всеми этими монастырскими домиками, безлюдными церквушками с золотыми куполами, над великой русской рекой и устремлялись, кажется, к сами м небесам — к Богу. И — да, это дивное ощущение вознесения души над миром и устремления ее к небесам и Богу (слово, которое испуганным воробышком затрепыхало, забилось в груди словно само собою) — все это впервые родилось в чуткой и восприимчивой ко всему новому, необычному юношеской моей душе на лаврских уютных двориках именно тогда, когда о Боге в ее стенах давно никто и не вспоминал, а если и вспоминал, то втайне от других, глубоко в душе, не смея даже осенить себя крестным знамением. Хотя в таких местах это желание возникает само собой, как бы помимо собственной воли, по крайней мере, у большинства русских людей, следуя глубинной, генетической памяти.

А спустя менее десяти лет после этого — крестился уже свободно, не обращая внимания на окружающих, в порывах захлестнувших душу чувств, уже не опасаясь осуждающих взглядов, когда с замеревшим в изумлении сердцем наблюдал первые крестные ходы в ночь на светлое Христово Воскресение, совершаемые вокруг тогда еще руин Успенского собора небольшой группой прихожан и лаврского священства. А еще лет через десять восстал из пепла, из ужасающих тех руин, подобно мифической птице Фениксу, во всем своем первозданном великолепии и красоте величественный и несказанно прекрасный этот собор — главный храм лавры, взорванный немцами при отступлении осенью 1943 года. Да и вся территория ее неузнаваемо преобразилась, наполнившись жизнью, людской многоголосицей, пестрыми толпами туристов, прихожан, священнослужителей… А еще — бесчисленными розами на заповедных полянках в нижней ее части, в раскинувшихся вольно по склонам монастырских садах. И многоголосый торжествующий колокольный звон полился над всем этим великолепием с завидной периодичностью, как и в юности зовя тебя за собою, к своим святым камням, вековым белым стенам и древним храмам. Да, и впрямь ведь — дивны дела твои, Господи!...

И вот после всего этого благолепия и великолепия первый на Руси монастырь, древняя Киево-Печерская Лавра, считающаяся третьим земным уделом (после Афона и Иверии) Пресвятой Богородицы переживает в очередной раз за долгий свой век «мерзость запустения». И снова так называемые музейщики и представители культуры проводят спешную инвентаризацию древних лаврских святынь, включая мощи ее святых, и под этим прикрытием, по некоторым данным, часть ценностей и реликвий уже отправлено тайно на запад. Больше того, на лаврской священной для всякого русского человека территории нынешние правители Украины спешно возводят пантеон украинских героев, всех этих предателей, нелюдей и отъявленных мерзавцев, в разные времена всласть поизмывавшихся над многострадальным украинским народом. Лучшим из которых, пожалуй, будет печально известный иуда Иван Мазепа, который, отдать ему должное, при своей жизни немало вложил в эту святыню для ее возрождения и укрепления после лихих лет польского панства и бесконечных казацких войн и усобиц. Да, Мазепа, несмотря на свою вечную анафему, наверное, все же имеет некоторое право вернуться в эти святые стены в виде памятника, в отличие от других «героев», пусть хотя бы и на время. А то, что это святотатство — явление временное и рано или поздно пройдет, как и все на земле проходит, сгинет бесследно в анналах истории — в этом нет и не может быть никаких сомнений. А Лавра и София, как и сам воспетый и прославленный в веках Киев, останутся. Просто нужно еще немного подождать. И потерпеть… Даже если это «немного» растянется на очередные десять, двадцать или даже все тридцать лет. Ведь сказано же кем-то из мудрых: «В России нужно жить долго — до чего-нибудь доживешь!» Что ж, ради этого определенно стоит-стоит жить как можно дольше.