«Причёсанный Бычков был бы уже не Бычков»... Фунт
Есть одна существенная трудность в написании рецензии на книгу Андрея Бычкова: я знаю автора кучу лет. Разумеется, это некоторое преувеличение. Но — лишь некоторое. Во всяком случае, достаточно давно, чтобы не изображать из себя беспристрастного энтомолога, обнаружившего под литературным микроскопом совершенно неизвестный прежде вид русского авангардиста. Посему сразу признаюсь: к автору настроен чрезвычайно благожелательно. И пристрастно… Что, впрочем, вовсе не означает, что я собираюсь его хвалить за всё подряд. За множество лет знакомства человек успевает приобрести не только право сказать другу: «Замечательная книга», но и другое, куда более ценное право: «Андрей, ну куда же тебя опять понесло-то?» — А несёт его, надо заметить, регулярно.
Новый сборник Андрея Бычкова «Я должен спастись» — книга внушительная: 381 страница избранных рассказов, вышла в 2026 г. в изд-ве «Пальмира». Уже издательская аннотация довольно точно определяет территорию, по которой предстоит путешествовать читателю: человек и его трагическая судьба, преступление, ошибка, изгнание, преображение, эротические страсти, абсурд, экзистенциальные вопросы и религиозные концепты — от христианства до буддизма с индуизмом. То есть читатель предупреждён. Зонтик можно не брать. Каску — желательно.
Человек, которого всё время куда-то выбрасывает
Главный вопрос книги сформулирован уже в её названии: «Я должен спастись». Не «я хочу». Не — «неплохо было бы…». И даже не «попробую». Именно — должен! Пред нами почти биологический императив. Герои Бычкова существуют так, словно сама жизнь является сложным экспериментом, в коем испытуемого поместили в не вполне исправную центрифугу, включили её на максимальные обороты, инструкцию же по эксплуатации — потеряли. Человека здесь бросает между жизнью и смертью, телом и сознанием, любовью и насилием, реальностью и галлюцинацией, Богом и пустотой. Иногда буквально.
В заглавном рассказе Лев чудом остаётся жив после чудовищной расправы. Спасение, однако, не возвращает его в обычный мир. Напротив, после этого окружающая реальность начинает окончательно утрачивать привычные причинно-следственные связи. В кульминации мать заставляет героя почти как ученическую формулу повторять: «Я должен спастись». — В другом литературном мире на сем полагалось бы просветление. У Бычкова после просветления обычно начинается следующая неприятность. Сие — одна из характернейших особенностей его прозы. Спасение у него вообще никогда не бывает окончательным. Оно временно, сомнительно, а иногда настолько подозрительно, что читатель начинает размышлять: может быть, лучше было остаться там, где был?
Ежели попытаться хоть как-то объяснить устройство бычковской прозы, можно предложить следующую модель: физика Бычкова в том, что твёрдые тела переходят в метафизическое состояние. Обычная литература предполагает существование относительно стабильной реальности. Есть человек, улица, комната, автомобиль, женщина, поезд. У Бычкова всё это тоже имеется. Первые секунд десять. Потом начинает происходить фазовый переход. Комната становится состоянием сознания. Автомобиль — пространством метафизического путешествия. Имя перестаёт быть именем. Мёртвый человек получает шанс продолжить движение. Прошлое входит в настоящее без стука. А сюжет внезапно обнаруживает, что вовсе не обязан вести себя как сюжет. В одном из текстов писатель практически сам формулирует эту проблему: наступает время, когда «сюжет убивает течение времени, а идея убивает сюжет». — Вот здесь, пожалуй, находится ключ к Бычкову. Его проза интересуется не столько вопросом «что произошло?», сколько вопросом «что вообще значит — произошло?» Для традиционного рассказчика — довольно опасное занятие. Для Бычкова — обычный вторник.
Тело против философии. Пока ничья
Есть ещё одна вещь, без которой о Бычкове говорить невозможно: необычайная телесность его прозы. Высокие материи у него постоянно сталкиваются с низкими — причём зачастую буквально лбами. Метафизика соседствует с физиологией. Ангел — с телом. Абсолют — с бытовой нелепостью. Смерть — с бутербродом. Причём бутерброд иногда оказывается убедительнее Абсолюта. Автор вообще относится к человеческому телу одновременно с ужасом, восторгом, насмешкой и каким-то почти исследовательским любопытством. Как будто пред нами не только писатель, но и слегка сумасшедший лаборант, которому выдали человека для опыта, а инструкцию снова, блин, забыли приложить: как и у вышеупомянутой центрифуги. Отсюда — нарочитая физиологичность многих сцен. Иногда она жестока. Иногда неприятна. Смешна — оттого что слишком серьёзно описана. А чаще всего эти состояния существуют одновременно.
Возьмём хотя бы заглавный рассказ. Страшная сцена расстрела вдруг соседствует с едой, бытовыми деталями, странными разговорами и почти гротескным поведением персонажей. Тромбонист перед смертью играет музыку и даёт Льву спрятанное за рубахой мороженое. Получается совершенно невозможная смесь. Но в ней как раз и возникает бычковская правда: даже в нескольких сантиметрах от смерти человек всё равно остаётся существом, которому холодно, страшно, хочется есть, любить, вспоминать детство и зачем-то продолжать жить.
Метафизика как кожное заболевание, или Литературные родственники
К философии Андрей относится своеобразно. Он явно её любит. И — явно ей не доверяет. Это — отношения старой супружеской пары: разойтись невозможно, жить спокойно — тоже. В одном из рассказов возникает замечательное определение: настоящая метафизика сравнивается с зудом, почти с кожной болезнью, которая, однако, способна спасти человека отчаянием. Я бы сказал, это почти авторский манифест. Человек у Бычкова заражён вопросом о смысле существования. Вылечиться окончательно нельзя. Можно только периодически чесаться. При этом писатель с удовольствием разрушает торжественную интонацию самой философии. В одном из текстов рассказчик сообщает, что когда-то «работал метафизиком» и даже неплохо зарабатывал, хотя конкуренция среди метафизиков была обычная: кто кого съест, обманет или украдёт чужую идею. Правда, вращалось всё вокруг Абсолюта. Это очень характерный Бычков. Если не сказать — хара́ктерный. Высшая истина существует! Но рядом обязательно кто-нибудь пытается оформить её через бухгалтерию.
Конечно, эта проза возникает не в безвоздушном пространстве. Сам текст постоянно вступает в разговор с большой культурой. В книге появляется Борхес; герои вспоминают Камю и Кортасара, возникает Бодрийяр, «Дао дэ цзин», христианская символика, буддийско-индуистские мотивы. Но я бы не стал раскладывать Бычкова по литературным полкам слишком аккуратно. Это неблагодарное занятие. Поставишь его к абсурдистам — тут же убежит к мистикам. Поставишь к мистикам — обнаружишь физиологию. Перенесёшь к постмодернистам — оттуда вдруг раздастся совершенно искренний человеческий крик. А попробуешь определить как реалиста — из рассказа немедленно выйдет Ангел, точнее, выползет наружу некая «ангельская суть»… Причём, скорее всего, через стену. При всём том, Бычков невероятно смешон. Почему?
При всей тяжести тем часто действительно смешно. И это не развлекательный юмор. Здесь почти нет анекдотической конструкции: вступление—поворот—остроумная концовка. Комизм возникает из несовпадения масштабов. Человек занимается Абсолютом — и думает о еде. Собирается умереть, — переживая из-за какой-нибудь бытовой мелочи.
Персонаж оказывается в центре метафизической катастрофы — и разговаривает так, будто опоздал на автобус. Именно подобное столкновение высокого и низкого создаёт фирменную бычковскую интонацию. Мне она знакома давно, как уже предупреждал... Посему иногда, читая очередной пассаж, автор почти слышится: типа «Нет-нет, сейчас всё станет понятно!». — И я, как человек опытный, уже знаю: нет, не станет.
Почему его проза иногда раздражает — и почему это хорошо
Теперь о недостатках… Бычков бывает избыточен: способен так полюбить метафору, что начинает жить с ней полноценной семейной жизнью. Одна метафора рождает вторую, вторая — третью, третья зовёт «несчастных» родственников. Через некоторое время читатель обнаруживает у себя в квартире целую метафорическую семью, включая бабушку, троюродного дядю и неизвестного человека, который почему-то спит на кухне. Некоторые фразы сознательно перегружены. Синтаксис иногда словно испытывается автором на разрушение: сколько ещё смыслов можно навесить на предложение, прежде чем оно рухнет? Но странность состоит в том, что именно сия избыточность и является частью авторской системы. Причёсанный Бычков был бы уже не Бычков.
Попросить его писать исключительно короткими прозрачными предложениями — примерно то же самое, что попросить Шагала убрать людей из воздуха, потому что люди вообще-то должны ходить по земле. Можно. Но зачем? Тем более что сам автор способен сознательно ломать синтаксис, показывая распад привычного восприятия: слова дробятся, предложение теряет обычную грамматику, но интонация продолжает существовать. То есть языковая авария здесь нередко запланирована инженером.
И всё-таки — о чём эта книга?
После всех броневиков, Ангелов, тел, превращений, сексуальных фантазий, смертей, воскресений, философов, революционеров и говорящих безумцев остаётся довольно простой вопрос: может ли человек остаться самим собой? Это, пожалуй, главная проблема произведения. Не просто выжить физиологически. Не просто избежать смерти. А — не «выскользнуть из самого себя». В одном из заключительных рассказов сборника возникает именно сия мысль: человек может продолжать скользить вместе с собой, но не должен окончательно выскользнуть из собственной личности. Даже смерть героя притом оказывается не совсем окончательным аргументом. Вот почему слово «спастись» в названии гораздо серьёзнее, чем может показаться сначала.
Спастись — значит сохранить тот маленький внутренний участок человека, который ещё способен удивляться. Любить. Бояться. Смеяться. Помнить. И задавать совершенно бессмысленный с практической точки зрения вопрос: «А зачем всё это?». Наука пока убедительного ответа не дала. Философия — тоже. Андрей Бычков — тем более. Но у него хотя бы получается интересно задавать вопрос. И сразу дать ответ: «…у него была редкая вьющаяся бороденка и волосы, собранные сзади в пучок. Лицо его было человека из народа, нерезкое, некрасивое, несмотря на лето, незагорелое. Я почему-то подумал, что если его пошлют на казнь за Христа, то он пойдёт, не раздумывая».
Знаю Андрея давно... Настолько давно, что уже не помню, познакомились мы в этом столетии или в предыдущей инкарнации. Потому могу позволить себе произнести то, чего, возможно, не выдал бы совсем незнакомому писателю. Бычков — автор неудобный. Его невозможно читать вполглаза. Он не предлагает читателю уютное кресло. Да, собственно, кресло предлагает, потом — незаметно, с дикой улыбкой отпиливает у него ножку, выключает свет, запускает Ангела, включает Бодрийяра и спрашивает: «Ну что, теперь тебе понятнее смысл человеческого существования?» — «Нет, Андрей. Не понятнее. Но — стало значительно интересней». — И, пожалуй, именно потому сборник «Я должен спастись» заслуживает чтения. В хорошей литературе читатель не обязан получить ответ. Иногда вполне достаточно, чтобы после последней страницы он вдруг обнаружил себя живым. И подумал: «А ведь и я, пожалуй, должен спастись».