МОЁ МОРЕ

Наступит еще одна бессонная ночь, в которую незримо ворвется море. И мимо проплывут мои корабли: невидимая в ночи подводная лодка, быстрый морской охотник, юркий и низкобортный тральщик, мерно колышущаяся на волнах плавбаза, усталый и пыхтящий траулер. Никто на их палубах не вспомнит меня. В обшивке, на флорах и бимсах, возможно, записано воспоминание о моем имени. Можно еще раскрыть судовую роль. Но бумага так ненадежна. Рукописи не горят – утешение для тех, кто не признан. Я без всякого сожаления променял бы все свои книги на счастье первого свидания с морем.

О, как хотел бы я снова, облаченный в бушлат и бескозырку, ступить на шаткий трап и козырнуть вахтенному, и убедиться, что я не опоздал к отходу. И уйти в дозор, в морское пространство, чтобы почувствовать его бесконечность. Берег лишен постоянства. Только море вечно, его нельзя поджечь. Раскаленное солнце садится по вечерам в его воды – и сразу остывает. В глубинах затаилась холодная тьма. Зато поверхность играет всеми цветами радуги, и бусинки брызг кидает в лицо морской ветер. Что я искал в этом безбрежном пространстве, меняющим свой цвет и подчиненным небу? Все острова и земли давно открыты. Я никогда не жаждал славы. Мне даровал свободу океанский простор и беспрерывный ход волн. Я любил и желал море, как любят и желают женщину, таинственную и непостижимую. Однообразие дней, съедающих водную гладь, казалось бесконечным праздником. След за кормой, рожденный винтом, методично стирался, и волны вдали становились крохотной рябью. Можно было подолгу смотреть на пенные всплески и слушать затаенную музыку близящихся штормов. Этот рокот, как львиный рык, как содрогание гигантских китов, как сердцебиение вселенной. Шелестящая тишина на рассвете. Пространство, лишенное пения птиц. Его заменяет ритмичный шум волн - богатырская симфония движущейся воды.

Все живое зародилось в морских глубинах. Младенец, едва покинувший лоно матери, готов безбоязненно плыть в родной стихии воды. Водобоязнь рождают наслоения скучных лет, отталкивающих от зеленых глубин. Раствориться в воде – не значит ли это вернуть свое первородство. Плыть пока хватит сил. И сложить руки. На илистом дне открыть глаза и увидеть зеленые покачивающиеся водоросли, причудливые ветви кораллов и сияние перламутра огромных раковин. Засмеяться последний раз от щекочущего прикосновения маленьких рыбок – и устремиться вверх, и, вынырнув, жадно глотать воздух.

Только в море можно осознать, что значит для тебя земля. И когда после долгого рейса вдохнешь пряный запах трав и увидишь березки, растущие на берегу, ты предашь море и даже скажешь себе – зачем же болтался столько дней там, где не поют птицы и не пахнет полынью. Земля же еще долго будет качаться под ногами напоминаньем о дощатой палубе. И ноги вспомнят тепло палубного настила и опять приведут в порт.

Как соединить все это в себе, как примирить воду, землю и небо? Надо придумать себе необитаемый остров, посадить на нем дерево у самой кромки прибоя и сидеть под зеленой кроной так, чтобы пятки лизал соленый накат. Сидеть и смотреть в небо, пока не осознаешь, что надо сделать плот. И только море может связать тебя с людьми. В ветреную погоду, когда море сливается с небом и барашки волн пенят его, плот может превратиться в летучего голландца. И если ему придать скорость, он будет глиссировать. И тогда неизвестно: летишь ты или плывешь… И с тобою всегда горсть земли, в которой можно вырастить небольшой цветок, если тебе опостылят розовые кораллы. Все это живет в тебе. И воспоминания и сны часто реальней той жизни, которую стараешься не замечать. И в комнате по ночам кричат надрывно чайки и раскрывают длинные узкие рты дельфины, чтобы поведать о таинствах и очаровании дальних странствий. И в подтверждение утром приходит открытка из Гаваны. Голубое лаковое море на этой открытке обнимает белый форт и вдали призрачным пятном встает из вод твой корабль. Может быть, ты был на его борту, когда делали этот снимок, ты стоял на баке и смотрел на плывущий навстречу город, на его розоватые дворцы и гранитные набережные. Что теперь ответишь ты? Расстояния съедают слова. Остается одно – опять подняться по трапу и скинуть с кнехта пеньковый канат.

В СЕРДЦЕВИНЕ ВОД

В сумеречную погоду, когда царит безветрие и море недвижно застывает, невозможно различить линию горизонта. Все сливается воедино. Тебя словно накрыли куполом. В сердцевине морских и небесных вод ты надежно отделен от суетного мира. Там где-то за дождевой завесой осталась беспокойная земля. Тишину нарушают лишь легкие всплески прибоя. И вот из этой завесы как снежные хлопья выныривают крикливые чайки. Миг - и они исчезли. И опять пронзительная тишина. В ней, лишенный слуха и голоса, ты словно возвращаешься в материнское лоно. Ты понимаешь, как ты мал и незаметен. Ты беззащитная рыба, замершая на дне аквариума. Тебе хочется всплыть. Солоноватый морской воздух наполнит твои легкие. Еще немного – и ты закружишься в дождевом пространстве и звонким криком возвестишь о себе миру.

О Д И Н О К А Я Л У Н А

Нет большего одиночества, чем одиночество корабля, забытого в лунной ночи и покинутого командой.

Но не менее одинока женщина, оплакивающая капитана этого корабля. В своем огороде, где не собран урожай, она поливает слезами высохшую землю. Рядом участки вдов. У них яблони обвязаны и выкрашены известкой. Вдовы ждут, когда наступит зима, потом будут ждать весны в своих городских домах. Женщина, оплакивающая капитана, одна останется среди пустынных огородов. В огородах будет идти снег, под снегом всегда тепло, можно сидеть и ни о чем не думать.

Еще более одинока девушка, оплакивающая своего жениха, убитого в горах. Она никого не хочет видеть. Она режет ножницами свадебное платье. Белые лоскутки запорошили комнату. Снег за окном. Девушка сидит на холодном полу и пересчитывает таблетки снотворного.

Но еще более одинок капитан, пытающийся выплыть в осеннем море. Холод сковывает все тело. Волны захлестывают лицо. Соленая вода жжет горло. Небо покрыто темными тучами. И неизвестно, где берег и куда плыть...

И безнадежно одинок жених девушки, его не убили, а заперли в подвал и в абсолютной темноте он потерял счет времени.

И совсем одинока луна, она смотрит на землю и никому не может помочь. Она безводна…

ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ

Обреченный на вечное плаванье, ты бороздишь океаны. Ты не можешь пристать к берегу. Корабль-призрак, скользящий никому неведомым путем. Светящийся ореол на концах мачт - бегущие огни Эльма - предупреждают встречные в ночи корабли. Эти корабли трусливо меняют курс, убегая от тебя. А ты всего лишь хотел передать им почту от тех, кто давно покинул твой борт. Твой капитан, неистовый и безумный голландец, полагал, что имеет право распоряжаться чужими жизнями. Он застрелил жениха самой красивой девушки и хотел овладеть ею. Но девушка выбросилась за борт. Разъяренное небо послало шторм и сделало невозможным дальнейший путь под парусами. Но твой упрямый капитан, сквернослов и богохульник, поклялся, что обогнет мыс Горн, у которого скопились все ветры мира. Он застрелил недовольных, тех, кто пытался образумить его. «Никто не сойдет на берег, пока не обогнем мыс Бурь, даже, если на это уйдет вечность! Клянусь дьяволами всех морей!» Вечность получил он в наказание за богохульство. Но чем виновны матросы, чем виновен трехмачтовый клипер. Давно уже нет на борту матросов. Их кости до ослепительной белизны отмыло море. Давно в клочья изорвались паруса, но бег корабля никому не дано остановить. Мы могли бы! Но я не сумел убедить никого в том, что ты существуешь…

Не верящие ни в Бога, ни в Дьявола, болтавшиеся в морях уже больше полугода в сплошном тумане, мы чуть не столкнулись с тобой, «Летучий голландец»! Ты возник справа по борту, ты был почти рядом, твои мачты не несли опознавательных навигационных огней, лишь светящаяся дымка прорвалась сквозь толщу тумана. Мы услышали заунывные звуки, похожие на жалобный плач, нам показалось, что само море тяжело и прерывисто вздыхает. Мы дали несколько пронзительных гудков, мы спустили с борта дополнительные кранцы, и были готовы баграми оттолкнуть тебя, когда внезапно ты исчез, растворился в уже начавшем редеть тумане, быстро как сахар в кипящей воде. «Это корабль-призрак!» - воскликнул я. Но никто не хотел мне верить. «Это мурманчанин, - сказал наш капитан, - он идет на промысел, и на нем еще не кончилась водка!» Я мог бы возразить: разве на рыбацких судах бывают такие высокие мачты. Но я не имел права спорить с капитаном. Ведь мы сами давно уже стали призраками. Рыбные косяки слишком далеко завели нас. И мыс Горн был на нашем пути.

ИОНЫ

Мы так долго скитались по морям, что выцвели на переборках кают фотографии любимых. Все свои сны рассказав друг другу, мы превратились в одно существо. Очередная волна возносит нас вверх, и словно решив, что мы не достойны неба, низвергает в пучину. Но и воды не принимают нас. Мы забыли имя своего судна. Соль выела буквы на борту. Ветер истрепал все флаги. Мы пропахли рыбой и аммиаком и отрастили бороды, как у древних пророков. Ни один порт не даст добро на нашу стоянку у причала. Иона – наше имя. Мы не желаем идти в библейскую Ниневию и призывать к очищению от грехов. Нас не пугает чрево кита. Возможно, он давно проглотил нас. И восходы, и закаты выдуманы нами. А визг лебедок и тралы, переполненные рыбой и вползающие по слипу – всего лишь въевшиеся в память повторы. Трюмы наши забиты доверху. Лишь мукомолка – рыбий крематорий продолжает изрыгать приторный дым. Посыплем головы теплой рыбьей мукой и раздерем свои истлевшие от пота одежды. Не будем искать виновных, чтобы выбросить за борт, мы все – ионы. Мы, не возвратившиеся в срок, обрекаем на блуд своих жен. Они устали стоять на причалах с высохшими цветами в руках. Утрачен счет дням. Страна, где находится порт приписки, сменила название под надоевшие такты Лебединого озера. Она захотела обрести свободу, которую мы искали в морях. Сумеем ли мы поведать о том, какие ветры рождает свободная стихия. Мы давно разучились говорить и объясняемся жестами. Да и жестов нам много не надо. Ведь мы одно существо. И не можем различить – кто же у нас капитан. Ведь только он знает путь в Ниневию.

ОДИССЕЙ

Отказываюсь от соблазнов и наслаждений. Привяжу себя к стулу, как Одиссей к мачте корабля аргонавтов, залью свои уши воском, чтобы мир существовал только внутри меня, чтобы там, в глубине души, рождались еще никем не услышанные мелодии. И если попрошу отвязать меня, не слушайте, а еще крепче стяните ремни на моих руках. Мой корабль попал в безветрие и его затягивает в пролив между островами, между Сциллой и Харибдой. Я не слышу пения сирен. Но чувствую, как волна наслаждения набегает на меня. Воск тает в моих ушах. И открываются мои глаза. Я вижу не сирен с телами женщин и когтистыми лапами, это призрачные, сиреневые женщины сошли с полотен горбатого гения. В платьях с кринолином они таинственны как летние облака. Они меняют формы и цвет. И я слышу чарующую музыку и сладкозвучное пение.

Я столько раз обманывался в жизни и все равно ничему не научился. Как Одиссей, предупрежденный Цирцеей, я тоже предупрежден Гомером. Я знаю: эти обманчивые женщины, поначалу прекрасные, сейчас превратятся в сирен. Они сидят на цветущем лугу посредине скалистого острова. Я забыл залить воском свой нос. Дразнящий запах цветов и женской плоти проникает в меня. Господи, огради, шепчу я. Ремни вот-вот лопнут на моих плечах. Смерть за ночь любви – об этом я тоже предупрежден. Неповторим их облик, распущенные золотистые волосы волной ложатся на смуглые плечи. Когтей не видно, они скрыты цветами. Когти, которыми они растерзают того, кто соблазнится их пением и телом. Не таков ли был Бут – похотливый аргонавт, забыв все на свете, он бросился в море, едва заслышал призывные звуки. Устоять невозможно. И тогда, чтобы спасти аргонавтов, Одиссей берет лиру и поет свою песню. Она ведь тоже прекрасна. Даже сирены смолкают. Могу ли я запеть. Я, лишенный голоса и слуха. Внутри меня рождается мотив, который невозможно записать нотами. У меня есть только слова, чтобы объяснить вам – даже привязав себя к мачте, даже залив уши воском и заткнув нос, даже зажмурив глаза, невозможно уйти от мирских соблазнов. Мы сами порождаем их из снов и своих фантазий. Кости погубленных людей усеивают придуманные острова. Разбитые сердца заполняют пещеры. И не смолкает пение сирен.

ТВОРЧЕСТВО

Зимний рассвет медленно вползает в комнату. Я неохотно покидаю тепло дивана и подолгу сижу на его краю. Пригрезившиеся в полусне фразы раньше я сразу же записывал. Теперь я не спешу включать компьютер. Жизнь не изменишь словом. Последнее время мне всё чаще кажется, как я отделяюсь от тела. Вот и сейчас. Некто, схожий со мной размахивает руками, приседает, крутит головой, а потом, лежа на спине –ногами, изображает велосипедиста. Зарядка ещё никого не спасла. Боль в голове только усиливается. Давит на глаз. Я соединяюсь с телом и ищу капли. Обычное утро начинается с поисков. Журчание воды из крана сливается с причитаниями жены. Повторы, сплошные повторы: о нищенском существовании, об исчезновении лекарств и о моем нежелании идти к врачу… Я не слушаю её. Она обращается к моему телу, она надвигается, щекочет ухо завитками своих волос… У меня же клавиши продолжают вчерашний текст. В этом тексте она молодая девушка, азартно танцующая в варьете, а я молодой матрос, я полон сил, и готов каждый день приходить на встречу, а потом всю ночь брести в другой район города по темным дождливым улицам. Я счастлив и даже пытаюсь петь. Это же, конечно, Окуджава… Я дежурный по апрелю… Он ещё и поёт, ему весело, у меня протекают сапоги, а ему весело…Ему говоришь, как об стенку горох … Рука моя зависает над очередной клавишей. Другая рука отмахивается от жужжания жены. Ты совершенно не слышишь меня – упрек, повисший в воздухе и перекрытый невидимым хором: едины будьте и в светлых радостях, и в земных печалях…Мой герой возвращается из первого своего рейса. На причале она в свадебном белом платье.

ПРЕОДОЛЕНИЕ

Хожу вдоль берега моря и разбрасываю слова. Зачем дарить их бумаге. Зачем сохранять в компьютере. Все тексты известны заранее. Нужно ли повторение. Как преодолеть всё это. Я словно библейский Онан, не желающий дарить семя нелюбимому лону, орошаю словами побережье курортного города. Мои слова теперь по утрам тают вместе с росой, извлеченные солнцем. Мои слова проглатывает набежавший прибой и, откатываясь на глубины, перемешивает их с соленой пеной. Мои слова засыпает песком пляжей. Они стонут под башмаками на тропинках, ведущих к высокой дюне. Не соединенные друг с другом, они лишены смысла. Они просто повторяют название деревьев, ягод и рыб, они повторяют имена друзей, унесенных потоком времени. Их склевывают чайки. Насытившись, чайки замирают на зеркальной глади воды неровными строчками. В этих строчках спрятаны откровения. Прочитать, невозможно, они на языке чаек. Что хотят сказать птицы? Как использовали мои слова? Если бы я знал, то стал бы первым переводчиком их рассказов. Представляю, как хороши были бы эти тексты о свободных полетах, о красоте земли, увиденной сверху, о нежности морей, убаюкивающих птиц на своей глади, о том необыкновенном просторе, дарящем единение со всем сущим. Обо всем том, что недоступно нам, погрязшим в земной суете и утратившим первичность слова.

ФУНИКУЛЁР

Сквозь рассеивающийся туман пробивается балтийское солнце, обещая долгожданное тепло. Электрички одна за другой въезжают под навес перед вокзалом. И люди из вагонов устремляются к фуникулеру. Желтые кабинки, зацепленные за бесконечный канат, словно висящие на вешалке костюмы, они двигаются без остановки, лишь на подъезде к выходу и входу замедляют ход. Я влезаю в очередную кабину. Движение медленное. И это дает возможность налюбоваться и открывающим простором вод и прижившимися на склоне дюны соснами, и красными крышами сохранившихся вилл. А если, взглянуть вверх, то над тобою небо, даже не над тобою, а ты на высоте, в этом небе. Оно возвращает тебя в прошлое. Ты летишь на планере. И желтая кабинка такая же, как у планера, и если смотреть сейчас только вверх, то ощущение полёта полное Я ищу рычаг, который отцепляет канат от планера, отпуская в свободный полет. Но рычага нет, кабинки прочно прицеплены к канату. И тогда я перевожу взгляд на море, и представляю, что я в ходовой рубке плавбазы, высоко поднятой волной над морем. Так держать, – командую я рулевому. Мы спускаемся. Песчаный пляж с циферблатом солнечных часов надвигается на меня. Кабинка подходит к своему причалу. Я успеваю сойти на резиновую дорожку. А лучше было бы не успеть и проехать вверх, а потом вниз, и так весь день. Я готов закупить билеты на все эти рейсы. И может быть, дождаться такого рейса, когда канаты остановят движение, замрет колесо, на которое их накручивает лебедка, и кабинка повиснет между небом и морем. И наступит желанная плотная тишина, предтеча вдохновения.

МУЗЫКА ДОЖДЯ

Я совершенно один в гостинице курортного городка. Сезон давно закончился. От тишины иногда звенит в ушах. Я давно уже ни с кем не разговаривал. Открываю окно и вслушиваюсь в шёпот дождя. Он еще не набрал силу, а только пробует землю, смакует ее на вкус. Осторожные мелкие капли вязнут в стволе сосны, заглядывающей в окно. Тренькают по металлической ограде. Растворяются в озере, невидимом в темноте. Перебирают оставшиеся на кустах листья. Не забывают местами еще зеленую траву. Шуршат по опавшим листьям. Кропят подоконник. Капля за каплей. Дождевые музыканты настраивают инструменты. Я нашептываю стихи, рожденные музыкой капель. Дождь усиливается. Теперь ему отзывается крыша и журчание потоков в водосточных трубах. Теперь это уже дождевая симфония. Соревноваться с дождем бесполезно.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Окутанный пеленой сна, в какие-то мгновения проживаешь длинные мучительные годы. Холодный пот проступает на лбу. Сейчас свершится непоправимое, и ты ничего не можешь сделать. Ты не волен изменить сон. А возможно это вовсе и не сон. Вот тебя ласкает женщина. Рыжие завитки волос пахнут полынью. Ты знаешь, как хрупко счастье, ты знаешь – сейчас она исчезнет, растворится в наполненном зноем воздухе. Ей грозит гибель, которую ты не можешь предотвратить. Ты кричишь, широко открывая рот, но никто тебя не слышит, ведь ты не издаешь ни звука. Руки налились свинцом. Тебе уже нечем дышать. Сердце сдавило. Тебя окружают со всех сторон. Люди, перед которыми ты виновен. В чем твоя вина – не ясно даже тебе самому. Велят раздеться и стать к стене. Надо сопротивляться. Надо ущипнуть себя, чтобы прекратить кошмар сна. Проткнуть его тонкую призрачную оболочку. Очнуться и обрадоваться наступившему утру. В полудреме возвратиться в обычную жизнь. А вдруг – ее нет, нет вовсе этой обычной жизни. Просто она приснилась когда-то. Ты прервал надоевший сон и очутился в бездне страданий. Нельзя ничего прерывать насильственно. Проткнешь оболочку сна, и очнешься в еще более ужасном мире. Но что может быть ужаснее – ожидания пули возле саманной стены. Это же целинный барак, вспоминаешь ты. Это все уже было. Пьяные комбайнеры, закончив уборку, разбивали свои комбайны о стену барака. Чтобы не достались казахам. Тогда ты встал на их пути. Не повторяй ошибку дважды. Та другая жизнь – вещий сон. Пусть сильней разгоняют свои машины. Стена должна рухнуть. Ты приготовился к прыжку. И рыжая женщина парит над тобой. Весна Боттичелли дарит свою улыбку. Конвоиры задрали головы вверх. Стена беззвучно оседает, вздымая степную пыль. Какое счастье, что ты не прервал сон. Ты ведь мог очнуться совсем в другом времени, там, где нет надежд на спасение. Ты мог очнуться в огне Варшавского гетто. Или в городе Красном на Смоленщине 8 апреля сорок второго года, где твоего двойника – спрятанного младенца, выволокли из люльки и ударили головой об лед. У него были твои имя и фамилия, его убитых родителей звали также как и твоих родителей. Тело мальчика разрубили на куски и кинули собакам.

Здесь же в твоем сне, хотя и царит степная жара, ты свободен. Ты бежишь босиком по траве, бежишь навстречу со своими друзьями. Они давно уже живут в этом сне и объясняют тебе наперебой, как опасно пробуждение.

СОЧАСТИЕ

На перекрестии дорог, раскинув руки, лежу неузнанный вами. Головой к северу, ногами к югу. Так заповедано. Ибо когда мессия призовет, встану и пойду на землю обетованную. И не надо будет мне поворачиваться. А пока глаза мои прикрыты и ни один мускул не дрогнет. Муравьи ползут по проторенной тропе на теле моем. Паук сетью оплетает мой рот. В волосах моих вьет свое гнездо беспокойная птаха. Карманы мои давно вывернули добрые люди. Ничего не хочу слышать, ни с кем не хочу говорить. Услышанное лишь умножает печали. Словами не исправишь мир и никого не спасешь. Погружаясь в себя, открываешь тайны своей души. Рассасывается наслоение обид, и меркнут запоздалые раскаяния. Лишь страдания униженных предков переполняют меня. Травы и воспоминания прорастают в меня. Машины объезжают меня, и пешеходы перешагивают через меня. Никто не хочет наклониться и нащупать мой пульс. Мое сердце медленно, но бьется. Кровь пульсирует в висках. Никто не догадывается об этом. И я замер, чтобы не выдать самую главную тайну - я еще жив. Ночью, приоткрыв глаза, я вижу мерцающий свет звезд, я слышу шорохи ночных трав, я чувствую дыхание остывающей земли, я пытаюсь согреть ее остатками своего тепла. В мои сны приходят покинутые мною друзья и вереницы измученных людей на краю кровавых рвов. Я сплю чутко. Я должен услышать призывные трубные звуки. И тогда я встану, отряхну песок и землю с тела своего и приду к тебе, Господи. И спрошу: ужели не слышал ты отчаянных молитв стариков и предсмертных криков детей в газовых камерах Аушвица.

ALTER EGO

Упала ночь на измученную заботами землю и накрыла мантией снов. Глаза завязала плотно, без просветов. Маленькая репетиция смерти, повторяющаяся постоянно. Только в вязкой тишине можно осознать свое бессилие. Потраченные слова не возвращаются и никого не могут вернуть к жизни. Бесплодные симулякры бродят по желтеющим страницам. В который раз Анна Каренина бросается под поезд и умирает от любви несчастный Вертер. Клонировать себе подобных утомительное занятие. Блеяние овечки Долли не насмешка ли над ее создателями. С завязанными глазами в абсолютно черной комнате попробуйте отыскать соучастника. Бесполезно рыскать руками. Он внутри вас. Выдавить его из себя не удастся. Он прельщает утопиями, наслаждениями и дарами, он нашептывает о вашей исключительности. В рассветные полусны возвращает любовь. Он сам поймал вас, можете развязать глаза и начать новый день.

ПАЛЬМНИКЕН

В августе, когда тени становятся тонкими и почти прозрачными, когда вода теплее воздуха, город переселяется к морю. Найти пустынный пляж не так-то легко. Пожалуй, только в городке, где добывают янтарь, у заброшенных шахт. Только там можно обрести простор и, казалось бы, спокойствие. Возле шахты Анна, напротив памятника есть лагуна, где вода еще теплее, чем в море. Мои спутники входят в воду. Брызги рождают радугу. Они смеются, но я не слышу их смеха. В моих ушах он превращается в сдавленные стоны. Я не могу войти в эту воду. В ней растворились тела молодых девушек. Они хотели жить и были красивы, эти еврейские девушки. Они хотели родить и вскормить детей. Они выжили в аду Освенцима, Треблинки и Штутгофа…Разутыми и голодными их гнали сюда в двадцатиградусный мороз. Они попали в эти воды январской ночью, их сталкивали прикладами на тонкий лед. Они покрывались ледяной коркой. Выстрелы, обрывающие жизнь, были избавлением от мучений. Я не знаю их имен. У них были только номера. Эти номера на мраморных руках, тянущихся к небу. Они безмолвно молят о помощи. Там за памятником ресторан и звучит музыка. Я не хочу ее слышать. Мои спутники выходят из воды, радующиеся солнцу августа. Они идут вверх по узкой тропе. Я останусь здесь до заката. И когда воду сделает кровавой вечерняя заря, я попрошу прощения у тех, чья жизнь оборвалась здесь. Попрошу прощения за то, что еще живу в этом жестоком мире, за то, что ресторан надвинулся на памятник, и за своих спутников, которые сейчас сидят в ресторане.

ТАНКИСТ

Поле изрыто снарядами. Вода в воронках от снарядов красная от крови. Подбитый танк опустил смертоносное дуло. Седая женщина бродит по полю и вглядывается в остекленевшие глаза убитых. Один солдат с обожжённым лицом ещё жив, но это не её сын. Она протягивает флягу. Солдат жадно глотает тёплую воду. – Кто он был? – спрашивает про сына, едва шевеля губами. – Танкист,– отвечает женщина. Солдат закрывает глаза. Он не знает, как рассказать женщине, что в горящем танке тел не осталось. Можно соскрести горелое мясо с брони. Потом отправить женщине в свинцовом закрытом гробу. – Не ищите,– шепчет он. Она не слышит. Она должна найти. Полгода назад ей написали из штаба, что сын убит. Она не поверила. Пока не похоронен, не убит. Товарищ сына видел его живым уже после этого письма. Сын был такой весёлый и много шутил, рассказал товарищ, танкистов не убивают, броня наша крепка. Она поверила. Была повсюду. Её задерживали – везде были свои зоны, свои пропуска. Отправляли назад в родную Селенгу, она спрыгивала с автомашин, с подножек поездов, с трапов самолётов. Сын был единственным. Без него жизни не представляла. Сына ждала невеста. Обещала девочке, ты верь, он живой, он ранен, я его привезу. Обошла все госпитали. Фотография сына поистрепалась. Показывала, спрашивала: видели? Ей пытались объяснить, найти почти невозможно – здесь только раненых тысячи, а на фронте сколько – не сосчитать. Может быть, он в плену.

Отвечала: этого не может быть. Он не мог сдаться. Во всей округе не было сильней и смелей его. Всё же дала запрос в Красный крест и в Комитет, который пленных менял. Ответа не было. Куда только ни писала. Отвечали редко. На казённой бумаге казённые слова. Каждый конверт вскрывала дрожащими руками. Вдруг такое жуткое сообщение, какое получали в её городке: пал смертью храбрых… Все, кто погибли, так пали, а как же иначе. И вот она сидит у подбитого танка, броня танка ещё не остыла, она пытается открыть люк, из которого тянет едким дымом, но сил не хватает. Раненый солдат подполз к ней, прислонился – что-то хочет сказать. С трудом разобрала, говорит, что тоже был танкистом, что был в этом танке, что там никого нет – никого, никого! – повторяет он. Его слова не убеждают её. Спина вздрагивает, удержать слезы невозможно…

ОСТАВЛЕННЫЙ В ЖИВЫХ

В городах моей памяти я прохожу сквозь стены домов. В застекленных витринах колышутся тени неузнанных предков. Сквозь слои обоев проступают фотографии невест, не дождавшихся своих женихов. Черепа с расстрельными дырами сложены у дверей. Девичьи косы уложены в тюки. Три тонны волос, которыми не успели набить матрасы. Надпись у подъезда, вместо названия улицы: «Judenfrеi». Лестничные марши услужливо подставляют нехоженые ступени. Мы выиграли войну, заполнены трупами братские могилы и рвы. Временно оставленный в живых, я распростерт на скользком булыжнике плац-парадных площадей. Селекция давно закончена, но воздух цепенеет от лающих команд. Холодный пот бегства въелся в тело. Страх сгущает кровь и превращает ее в тромбы. Горящее небо бомбежек и небо салютов сливаются в единое наполненное жаром пространство. Липкие от крови ступени к храму замедляют шаги. Немигающие глаза выживших палачей, их лоснящиеся щеки свидетельствуют о невозможности возмездия. Миллионы невинных жертв и десятки повешенных карателей – неравный счет. Развалины городов скрывают трупы. Руины нависают над трамвайными путями. Рыцарские замки угадываются в очертаниях дождевых облаков. Ангелы боятся опуститься на землю. Горят леса и сухая трава полей. Смертельные грибы взрывов устремляются в небо. Спалить крылья – одно мгновение. В современных содомах не ищут праведников. Молчаливое шествие женщин и детей к Бабьему яру и к газовым печам Освенцима, так и не увиденное Богом, постоянно возникает в неподвластных разуму снах и разрушает понятие о милосердии. Жизнь с отнятой надеждой уподобляется аду. Бессмысленно ожидать Мессию. Он был в числе детей, которым раскалывали головки об камень мостовых. У стены плача об этом молчат, боясь прогневить Всевышнего. В городах моей памяти предки раскачиваются над торой и устилают своими телами дороги бегства. Факелами полыхают оставленные позади соломенные крыши местечек. Загнанная в невельские болота полицаями моя бабушка Адося смотрит в небо недвижными глазами. Вода смывает следы и гасит огонь. Память не подвластна воде и огню. Фильмы ужасов постоянно повторяются. Я скольжу невидимый на экранах памяти, мой крик никем не услышан. Один из немногих выживших я оставлен в разоренных городах детства, чтобы оплакивать сверстников.