Когда мне сказали, что Коля умер, я вначале не поверил. Кто-кто, но только не он! Я не виделся с ним несколько месяцев (если не считать пересечения на несколько секунд по пути на работу, когда мне он показался вдруг постаревшим), но он всегда производил впечатление крепкого, спортивного, в полном здравии — несмотря на возраст — человека. Всем было известно его увлечение теннисом, и то, что он продолжал играть даже и в этом году — и это само собой, казалось, предполагало, отсутствие каких-то проблем в организме. Ничего, кажется, не предвещало того, что произошло. Возможно, это и сыграло с ним крайне злую шутку — коварство болезни превзошло все мыслимое, и Коля сгорел буквально за пару месяцев. Хотя незаметные, но фатальные изменения, надо полагать, накапливались долгое (наверное, очень долгое) время, прежде чем был нанесен смертельный удар. Ужасно жаль — Коля был одним из немногочисленных в наше время людей, к которым относишься с искренней симпатией и с которым ощущаешь родство как человек и ученый. Он — как бы это сказать — был несуетным.
В прошедшие годы, время от времени, я заходил ненадолго в комнату, где он обитал в одиночестве — что-то там спросить по науке, обсудить проблему или получить его консультацию. В комнате была какая-то удобная, даже домашняя, обстановка, масса растений у окна и даже сохранился динозавр прошлой эпохи — проводной телефон. Старорежимные, советских времен столы, в углу старый, но еще работающий прибор для ручного секвенирования. Иногда я его видел работающим руками — он даже в этом году, мне сказали, проводил какие-то эксперименты, что практически уникальный случай для людей его возраста и положения. Но в основном, конечно, Коля сидел слева у компьютера, работая над очередной статьей, которой готовился удивить мир. Впрочем, временами он уступал своей страсти к теннису, и когда шли турниры Большого шлема, он смотрел за решающими играми, кажется, испытывая некоторые угрызения.
Коле были присущи — скажем так — демократические взгляды на науку, унаследованные им, наверное, еще с советских времен. Хотя он и достаточно успешно вписался в отечественную грантовую систему (по моему убеждению, так весьма прескверную и злую копию западной) он, как я смею думать, относился к ней как к вынужденной дани нашей эпохе, отражающей то место на задворках общественного устройства, которое было отведено фундаментальной науке верхами страны.
Он полагал, что все ученые, доказавшие свою состоятельность в науке делом, должны иметь возможность, независимо от их ранга в иерархии и числа публикаций, заниматься любимым делом и приносить, в меру своей квалификации и талантов, пользу обществу. И если уж тебя есть деньги от государства на исследования, то не стоит равнодушно относиться к тем, кому таких денег не досталось. Он, в частности, очень помог нашей команде — когда у нас не было грантовых денег, и очень был нужен некий реактив, а поставщик не работал с физ. лицами. Коля заказал этот реактив через свой грант, но, когда я пришел договориться с ним о возврате денег — а они были вполне немаленькие — он просто наотрез отказался принимать наш долг, сказав — ну, мы же коллеги и должны помогать друг другу, потому что все могут попасть в сложное положение, и не дело, если работа остановится из-за этого.
Кажется, его интересовала только сама наука, волшебный процесс получения узнавания нового и постижения, как устроена природа, а не получения от науки, как сейчас говорят, «ништяков». Насколько я понимаю, он никогда не стремился попасть в академию — хотя и имел для того все предпосылки. Но этим же надо было серьезно заниматься — и, мне кажется, ему просто не хотелось тратить время на такие мелочи. Он мне сказал, что отказывался от участия в мегагрантах — хотя ему и предлагали такое — говоря, что не хочет участвовать в распиле денег.
Коля был, без всякого сомнения, оригинально мыслящим ученым — и ни в коем случае не конъюнктурщиком или эпигоном. То есть одним из деятелей, коих немало развелось в нашем отечестве, и которые пекут статьи, как пирожки, без смысла и значения — такой своего рода, и, возможно, небесполезный «перегной» науки. Он всегда находил что-то свое — будь это параллельная ДНК, или форум-домены, или работы по контактам генов с ядрышками — и последовательно разрабатывал эти темы, будучи уверенным в их важности и значительности.
В то же время он временами, на мой взгляд, был по-детски наивным — как в науке, так и в некоторых общественных своих взглядах. В один из своих этапов он увлекся идеей, что использование шпилечных РНК против генов вируса СПИД решит проблему этого заболевания, и занимался несколько лет ею вместе с коллегами из Новосибирска. Некоторое время он, кажется, верил, что еще немного — и СПИД можно будет уже начинать лечить. Нет, здесь он не то, чтобы кардинально ошибался. Просто получение работающих шпилечных РНК представляло собой, пожалуй, наиболее простой и технически ясный этап процесса создания эффективной терапии — но без разработки принципов введения экспрессионных конструктов в стволовые кроветворные клетки это вряд ли могло бы работать.
Он также считал, что верхи у нас вполне рациональны и адекватны, думают о будущем страны, и только по обстоятельствам некоей непреодолимой силы поддерживают науку в полукоматозном состоянии. Но вот-де закончится СВО — тогда-то эти верхи осознают, что без фундаментальной науки у страны нет будущего, и выдадут ученым наконец-то столько финансов, сколько им действительно нужно. Я хмыкнул на это, конечно, но не стал его разубеждать. Хотя, казалось бы, бессмысленная и беспощадная реформа Академии, да вообще состояние дел в сфере науки и инноваций, должны были хоть кому показать, что почем в нашем отечестве.
Вот таким был наш Коля — Николай Андреевич Чуриков — советский и российский ученый, по-настоящему оригинальный и нетривиальный исследователь, великий труженик, настоящий рыцарь науки, бессребреник (он даже машиной, и тем более дачей, не обзавелся), честный и немного по-донкихотски наивный. На таких держится и ими жива наука. Нам его будет чертовски не хватать. Светлая память!
А. Белявский
Несколько слов о моем коллеге и друге Коле Чурикове
Мы познакомились с Н.А.Чуриковым в 1981 года, после переоткрытия мобильных элементов на дрозофиле, когда они были выделены и клонированы группами Г.П.Георгиева и В.А.Гвоздева. Основной вклад в это открытие из лаборатории Г.П.Георгиева, был сделан Н.А.Чуриковым. Я много работала с Колей, мы соавторы ряда статей, и мы были друзьями до и после моего отъезда в США в 1990. Если есть честные, открытые, очень смелые люди на этой планете, так это был Н.А.Чуриков! Его поведение на защите моей докторской диссертации было поистине героическим! Я подверглась нападкам со стороны старой гвардии генетиков. Чуриков выбежал на трибуну, волосы были всклокочены, рубашка вздёрнута, и он почти криком что-то доказывал и даже повторил слова одного из моих оппонентов, академика С. М. Гершензона, что сегодня снова убивают генетику. Таким он и запомнился мне навсегда, яростно и храбро отстаивающий науку и бесконечно ей преданный.
Нам повезло. Мы работали в команде Г.П. Георгиева. Это было чудесное время работы. ГП был полон энтузиазма, огромной энергии, магнетизма и заражал этим нас. Для Коли это был пик необыкновенного подъема. Это был период, когда наука была нашей жизнью, религией, и желанием из невозможного сделать возможное. Мы с Колей обсуждали даже маленькие, казалось бы, незначительные результаты. А когда что-то не получалось у меня, Коля всегда поддерживал, всегда заставлял надеяться, что помогало не застрять в бездне экспериментов. Мы были молоды и нас объединяло безумное желание внести вклад в науку.
Также смело и отчаянно Коля боролся с нами за создание нового Института. Я в это время работала в ИОГЕН, где всё еще витал дух лысенковщины. Постепенно у нас в ИОГЕН сколотилась группа, в которой наиболее активными были Я, Станислав Иванович Городецкий, Анатолий Давидович Альштейн, Владимир Башкиров. Нам активно помогали учёные из других Институтов — Леонид Иванович Корочкин, Николай Андреевич Чуриков, Игорь Фёдорович Жимулёв. Мы хотели, чтобы новым директором стал Г.П. Георгиев и чтобы Молекулярная Генетика могла свободно развиваться.
Мы собрали множество писем от генетиков и направляли эти письма в Академию Наук и Отдел Науки ЦК КПСС. Для походов в ЦК был выбран наиболее смелый из нас — Н.А.Чуриков. Большими усилиями нам удалось организовать статью в газете ПРАВДА о необходимости создания нового генетического Института. После этого нас всех пригласили в Президиум Академии Наук, где дали нам всем высказаться. Конечно же Коля был самый активным из нас и так же, как он отстаивал науку, он отстаивал создания нового института.
Так вот, когда наступали «тяжёлые» времена, мои друзья, Коля Чуриков и Лёня Корочкин всегда были рядом. Кстати, Корочкин звал Колю Тшуриков, в связи с его английским написанием Tchurikov. Поддержка этих двух учёных, ставшими моими друзьями, много значила для меня всю мою жизнь. Я помню наши чаепития в Институтах или у меня дома. Иногда к нам присоединялся С.И Городецкий и даже С.М.Гершензон, когда приезжал из Киева в Москву. Конечно же, мы говорили о науке, о несправедливости среди некоторых учёных, о лысенковщине, о том, что она ещё существует. Коля Чуриков любил сравнивать влияние лысенковщины с расходящимися волнами. И мы выражали надежду, что океан науки должен когда-нибудь погасить эти волны. Теплота этих встреч, а главное осознание, что есть единомышленники, понимающие тебя, остались незабываемыми.
Что я могу сказать новому поколению, особенно сотрудникам Н.А.Чурикова?
Любите свою науку, как любил её Н.А. Чуриков, ибо без любви к ней просто невозможно пройти все испытания, сложности и падения. Служите идеям, а не экспериментам. Вносите энтузиазм и горение. Старайтесь смотреть на ваши опыты, какими бы маленькими они вам не казались, не только вблизи, но и с высоты птичьего полёта, чтобы понять скрываемую природой, закономерность.
И пусть светлая память Вашего руководителя Николая Андреевича Чурикова осветит Ваш путь в науке!
Татьяна Герасимова
С Л.И.Корочкиным
