Юрген Барк изучал русскую филологию и теологию в Кёльне, Бонне и Майнце. В Москве он был стипендиатом престижного Института русского языка имени Пушкина, а затем отвечал за стилистическую корректуру рукописей в редакции одного из московских переводческих издательств. Он живет и работает в Кёльне в качестве литературного переводчика с русского языка. Основное внимание в своей работе он уделяет «забытым» романам и рассказам Газданова, которые ещё не переведены на немецкий язык.
***
В обеденный перерыв он спешит на вокзал, времени лишь на дорогу туда и обратно. В кармане его куртки — письмо в незапечатанном конверте с адресом, и деньги на почтовые расходы, он намерен передать всё одному из пассажиров, которому сможет довериться. Быстрым шагом он устремляется вдоль бесконечного ряда окон вагонов. Последние пассажиры с чемоданами в руках садятся в вагоны, и вот поезд уже медленно трогается с места. Наконец он замечает пожилого мужчину с приветливым взглядом, стоящего в еще открытой двери вагона и, едва переведя дух, просит его переслать письмо. Тот понимающе кивает, берет письмо, двери закрываются, какое-то время молодой человек еще продолжает стоять на платформе, глядя на поезд с облегчением и надеждой…
Дело было весной — более чем за полгода до того — в ослепительно солнечный и теплый предвечерний час. Перед началом спектакля зрители небольшими группками собрались у театра, оживленно беседуя, именно тогда молодой человек увидел её впервые. Билеты на «Чайку» Антона Чехова в постановке Любимова были распроданы задолго до премьеры; он знал об этом и, как многие другие, надеялся найти кого-нибудь, кто продаст лишний билет. Но пока ему не везло, а время поджимало. Вероятно, она появилась незадолго до начала представления и сразу же выделилась из толпы: золотисто-белокурые волосы, собранные в небрежный узел, приталенное платье из белоснежной ткани с длинными рукавами и розовой вышивкой на открытом вороте — легкий оттенок славянского фольклора — доходило ей до щиколоток. На загорелых ногах — простые кожаные сандалии на тонких ремешках. Она была стройной, среднего роста, и ей было, вероятно, чуть за двадцать. Она оглядывалась по сторонам, помахивая рукой с театральным билетом. Славянка? Русская? Он уже хотел подойти к ней, как вдруг она посмотрела в его сторону и направилась прямо к нему, её загорелое лицо с правильными чертами и чуть выступающими скулами излучало решимость, когда она заговорила с ним на чистом — по его мнению — русском языке:
— У вас нет билета? У меня лишний, держите.
Ему хотелось подольше поговорить с ней, но времени не оставалось. Спектакль вот-вот должен был начаться; она была бы рада продать свой билет за хорошие деньги, и он больше никогда бы её не увидел. С легким разочарованием он достал бумажник и спросил её о цене. Она ответила, что дарит ему билет.
— Правда? Но почему?
— Вообще-то я собиралась пойти на спектакль с одним знакомым, но он отказался и передал свой билет мне, чтобы я его кому-нибудь подарила. Пойдемте вместе? Наши места на верхнем ярусе, прямо друг за другом.
Он последовал за ней через открытые двери в фойе и любовался её легкой, грациозной походкой, пока она пробиралась сквозь толпу посетителей к лестнице. Она протянула оба билета контролеру, тот лишь кивнул, и они поднялись наверх по длинной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой. Через полуоткрытую дверь они вышли на боковой балкон. Их места находились вдоль стены. Он сел в ряду позади нее. Так все и началось...
Он был студентом Московского института русского языка, где несколько сотен учащихся из стран с коммунистическими режимами, разделенных по национальному признаку, посещали языковые курсы. Исключением был лишь небольшой интернациональный курс для студентов из так называемых капиталистических стран, где учился и он. Он был счастлив получить полугодовую стипендию, которую предоставляло российское государство, и ради этого охотно прервал учебу в университете на родине. Его уже много лет связывала оживленная переписка с семьей, жившей в поселке недалеко от Москвы. Теперь же ему выпал шанс полностью погрузиться в их мир! С тех пор, как его домом стало студенческое общежитие на юге Москвы, он почти каждые выходные, а порой и по пятницам, уезжал «в деревню», как он это называл, и порой оставался там до понедельника, чтобы ранним утром вернуться в Москву на электричке к началу занятий. Конечно, его виза была ограничена Москвой, и он был наслышан о том, что ему нельзя покидать город за пределы кольцевой автодороги. И все же: он готов был поклясться, что никогда не видел этой кольцевой дороги, ведь поезд по пути пересекал множество широких шоссе, потом серых фасадов домов становилось все меньше, и взору, наконец, открывалось свободное пространство. Он утешал себя тем, что нарушает неписаный закон всего на несколько километров — риск невелик, да и до сих пор за пределами Москвы ни один контролер не спрашивал у него документы, а милиция ни разу не останавливала. По натуре он был человеком осторожным, даже боязливым, и всегда старался заранее исключить любые неожиданности. Но любовь к друзьям и к русскому языку пересиливала все.
Всю свою жизнь он был «слишком сдержанным» — буквально так классный руководитель написал в его табеле еще в первом классе, он помнил это до мельчайших подробностей: каллиграфический почерк, синие чернила: «Лео слишком сдержан на устных занятиях». «Слишком сдержан», что по-немецки звучит как «цу цурюкхалтенд» — стилистически это всегда казалось ему неудачным, его коробило это «цу-цу», но он действительно был застенчив, можно было сказать и так, и с тех пор в его жизни ничего не изменилось.
И когда одна француженка на вводном курсе, который одновременно был для студентов возможностью познакомиться друг с другом, с влюбленным взглядом направилась прямо к нему… Именно к нему, и ни к кому другому, хотя тридцать пять студентов из самых разных стран должны были всего лишь представиться друг другу на русском языке, большего от них не требовалось, — Анник сделала то, что, как говорят, свойственно её соотечественникам во всем мире: она представилась ему — очаровательная, истинная француженка, с бархатным голосом и пленительным взглядом — на языке любви. Он смутился, изо всех сил стараясь не подать виду, но всё равно начал запинаться. После взаимного знакомства — он на русском, она на языке любви — они устроились на одной из скамей. Она придвинулась к нему совсем близко и прижималась всё ближе, но все её попытки расшевелить его оказались тщетными: он никак не мог выбраться из своей раковины. Для неё этот курс был чем-то вроде клуба знакомств, он же приехал в Москву исключительно из любви к русскому языку... И пока не мог совместить одно с другим.
В общежитии он делил комнату на седьмом этаже с ванной, туалетом и единственным письменным столом с Лионелем, двадцатитрехлетним высоким французом. Лионель изнывал от тоски по своей парижской подружке. Вместо того чтобы, как любой нормальный француз, поискать кого-то нового в «клубе знакомств», он постоянно сидел за столом, курил крепкие французские сигареты и писал любовные письма. Разумеется, Лионель уступал место лишь после протестов Лео, когда тому самому был нужен стол для срочной работы. Местному жителю их общение на русском показалось бы странным: Лионель в клубах сигаретного дыма говорил о том, что хочет продолжить писать письмо, постоянно путая «писа́ть» и «пи́сать». К несчастью, во французском языке ударение в глаголе pisser (пи́сать) приходится на последний слог. Это и побудило Лионеля ошибочно предположить, что в русском языке ударение в глаголе «писа́ть» должно падать на первый слог. Но как бы Лионель ни плутал в этом филологическом вопросе, в насквозь промокшем туалете своего парижского студенческого общежития он двигался весьма уверенно. В отличии от Лео, который как-то приехал проведать его в Париже и чуть было не упал в этом туалете, поскользнувшись на мокром полу и только невероятно извернувшись не потерял равновесия …
Матовые потолочные светильники погасли, гул голосов в зале постепенно стих, и тяжелый занавес начал медленно расходиться в стороны. Однако внимание Лео раздвоилось: внизу, в ярком свете прожекторов, была сцена с минимумом декораций, а в ряду прямо перед ним — прекрасная незнакомка, теплый оттенок её густых золотисто-белокурых волос, изящная шея и воротник с вышивкой, напоминающей славянские узоры. Он слегка подался вперед и в полумраке, незамеченный зрителями справа — слева его отделял от стены лишь узкий проход, — вдохнул тонкий, чарующий аромат ее волос. А когда она чуть склонила голову набок, он заметил эффектный изъян на ее лице — слегка асимметричное, чуть выпуклое родимое пятнышко возле уголка рта; он обратил на него внимание ещё там, на улице, перед входом в театр. Он уже давно забыл, что изначально его интересовала «Чайка» в постановке знаменитого режиссера Юрия Любимова! Когда после второго действия опустился занавес и он почувствовал, что за ним никто не наблюдает — зрители встали с мест и начали спонтанно аплодировать, — он подошел к ней совсем близко, его левая рука как бы невзначай скользнула вниз по её рукаву до самых кончиков пальцев. Лишь легкое прикосновение, на которое она ответила, и тогда он нежно взял её теплую ладонь в свою ... Он выбрался из своей раковины и, наконец, был готов примирить любовь к языку с языком любви.
Позже, уже по дороге домой, она призналась ему, что приметила его раньше и подумала, что он голландец. Это произошло в столовой института для иностранных студентов, где, как выяснилось, она так же, как и он, училась полгода, получив стипендию. Вот такое совпадение! Русской она быть не могла, но, как ему показалось, говорила по-русски почти без акцента. «Когда я была ребенком, моего отца-ученого перевели в Москву. Я ходила здесь в детский сад, а потом проучилась три класса в русской начальной школе». «А что за вышивка на воротнике?» «Это работа моей мамы, её собственный узор в стиле польского фольклора», — объяснила она. Да, она была полькой и приехала из Гданьска. А потом — первое объятье и первый поцелуй на следующий день на уединенной тропинке в березовой роще. С тех пор они были неразлучны.
Для обоих полугодовое обучение подходило к концу. Много раз вместе с Ханной — её звали Ханна — он ходил в театр: был с ней в Большом, в Филармонии, но только Художественный театр всякий раз пробуждал в них воспоминания и тоску по тому первому, робкому влечению и волшебству, которое таится в любом начале.
Настал момент отъезда Ханны. Его собственное возвращение домой тоже было не за горами. Однако он хотел продлить свое пребывание в Москве — в стране, чей язык он так сильно любил. Поэтому он заблаговременно связался с одним российским издательством, специализирующимся на переводной литературе, подписал с ним договор и переехал на квартиру вблизи от овеянных литературными традициями Воробьевых гор. С его балкона открывался вид на здание университета имени Ломоносова.
А что же Ханна? Она сказала, что возможно уже через несколько месяцев снова приедет в Москву для работы над дипломом, что ей, скорее всего, дадут визу на четыре недели и она могла бы жить у него и писать дипломную работу. Он проводил её на Белорусский вокзал. На этот раз в её руке был обратный билет, когда они крепко обнялись и поклялись друг другу писать. Последний поцелуй, он помог ей занести чемодан в купе, последние слова прощания, с тяжёлым сердцем он расстался с ней и продолжал стоять на перроне с чувством пустоты в душе, он махал ей вслед рукой... и надеялся на скорую встречу.
Они регулярно переписывались — телефона у него не было — и клялись друг другу в любви. Каждое утро, отправляясь из дома в издательство, он с надеждой заглядывал в синий почтовый ящик в подъезде и был на седьмом небе от счастья, когда находил там её письмо. Он изнывал от любви к ней, становясь в этом отношении всё больше похожим на своего бывшего соседа по комнате Лионеля.
Но с какого-то момента почтовый ящик оставался пустым уже несколько дней, и он начал волноваться. У своих друзей в деревне он узнал из теленовостей, что генерал Ярузельский ввел военное положение — на пике движения «Солидарность» в Польше, забастовочного движения с Лехом Валенсой во главе. Он видел, как по улицам Гданьска идут танки, сердце у него сжималось от страха, он переживал за Ханну и её семью. Не случилось ли с ней чего-нибудь? Он немного успокоился при мысли о том, что армия контролирует улицы и действует комендантский час. Значит, всё под контролем! Прекратилось лишь почтовое сообщение. То есть, Ханна не могла получить его последние письма. Однако сообщалось, что трансграничное железнодорожное сообщение не прерывалось. Поэтому ему пришла в голову мысль передать следующее письмо через кого-нибудь из пассажиров поезда, направляющегося в Польшу…
Лео вернулся в издательство как раз к концу обеденного перерыва, успев, ещё тяжело дыша, передать на Белорусском вокзале доброжелательному на вид мужчине письмо — в незапечатанном конверте с деньгами на почтовые расходы. Он надеялся, что этот человек уже в Польше наклеит на конверт марки и бросит его в почтовый ящик.
Но проходила неделя за неделей, а от Ханны не было ни весточки. Неужели тот любезный человек просто забыл опустить письмо в почтовый ящик? Он снова сбегал на Белорусский вокзал и передал второе письмо. И снова — никакого ответа; он с тоской смотрел на пустой почтовый ящик...
И вот, наконец, долгожданное письмо. Еще на лестнице он дрожащими руками вскрыл конверт и прочел:
«Дорогой Лео! Как же часто Ханна рассказывала о Вас, как же она была рада, что будет писать дипломную работу в Москве и встретится с Вами! Заявление на четырехнедельную визу было уже давно подано...» Лео с нарастающей тревогой читал дальше: «...Мы, её родители, вне себя от горя. Всё произошло так внезапно, как гром среди ясного неба, это был всего лишь плановый осмотр, врач обратил внимание на изменение её родимого пятна, результаты анализов подтвердили худшие опасения...» Сердце Лео бешено заколотилось, горло перехватило — «... Диагноз был такой: особо агрессивная форма злокачественной меланомы, рака кожи... Шансы на выживание были минимальны...» Лео зарыдал, буквы расплывались перед глазами. «...Она прожила с этим диагнозом чуть больше четырех недель. Мы похоронили Ханну в семейной могиле её бабушки и деда. Незадолго до смерти она снова заговорила о Вас. Вы были её большой любовью, но Вы ведь и сами это давно знаете...»
Лео всхлипнул и не стал читать дальше, ему хотелось просто уйти, но куда? Он сунул письмо в карман и в это солнечное утро вышел из дома, решив не садиться на автобус до издательства. Он поехал к той березовой роще, где когда-то гулял с Ханной, где они впервые обнялись и поцеловались под светлой листвой деревьев. Только там, в своей скорби, он чувствовал, что Ханна совсем рядом. Он сел на ту самую уединенную скамейку, освещенную сейчас пробивающимися сквозь листву солнечными лучами, на которой они когда-то сидели вдвоём, достал письмо и развернул его. Родители Ханны писали о том, как они были счастливы с дочерью и как тяжело им дается расставание с ней. Могло ли что-нибудь утешить в такой тяжелый час? Его и родителей Ханны? Он стал читать дальше:
«Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать, время плакать и время смеяться...».
Впечатляющие слова, которые родители Ханны распорядились высечь на надгробии своей дочери! Он вспомнил их — эти строки, произвольно заимствованные из старозаветной Книги Екклесиаста. Да, всему свой черед. Утешительно сознавать, что время слез и скорби когда-нибудь пройдет и наступят лучшие дни. И все же порой кажется, что у времени нет конца и горе бесконечно, а иногда время словно ускоряет бег, и печаль отступает, пусть даже ее частица остается в душе навсегда.
Лео еще долго сидел на скамье, размышляя над непреходящими библейскими строками, которые немного отвлекли его от боли. В них заключалось спокойное принятие событий и ударов судьбы. Лео также вспомнил слова философа — кто же это был? — который почти две тысячи лет назад написал, что людей тревожат не сами вещи, а их суждения и мнения о них. Ах да, это были слова Эпиктета! Смерть сама по себе не страшна, страшно лишь наше представление о том, что она ужасна.
Никакие слова еще не могли облегчить горе и страдания, которые испытывал Лео в данный момент, ведь если смерть избавляет уходящего от боли, то скорбящего она оставляет с этой болью один на один. Но со временем он сможет принять судьбу Ханны, так же, как и её родители. Лео ещё некоторое время посидел на скамейке, затем поднялся и, погружённый в свои мысли, покинул берёзовую рощу, сел на автобус и поехал домой. Он написал родителям Ханны, что скоро приедет в Гданьск, чтобы вместе с ними сходить на её могилу.
© Юрген Барк, сентябрь 2025
Перевод: Михаил Николаев