Было замечательное летнее утро. Я сидела на скамейке и вела свой важный счёт. На большом дубе висело сто пятьдесят восемь желудей, а на берёзе устроились — восемь шустрых воробьёв и одна важная ворона. Над деревьями раскинулось облачное небо: по нему неспешно плыли не меньше десяти пушистых, словно ватных, облачков — ни одной грозной тучи.
И вдруг рядом со мной плюхнулся Пашка — тот самый, что жил в соседней деревне с мамой, папой и собакой Тузиком. Не успел он устроиться, как тут же затянул своё любимое:
— Эники‑бэники, ели вареник! В кастрюлю прыгнул. Варился‑варился, водою облился, А повар со смеху под стол завалился!
Я не удержалась и строго сказала:
— Пашка, ну сколько можно! Только сядешь подумать о чём‑то серьёзном, а ты тут как тут со своими играми! Я, когда вырасту, бухгалтером стану или астрономом. Звёзды я считать тоже умею. Главное, один глаз прищурить, когда в телескоп смотришь.
— Это хорошо! — загорелся Пашка. — А одним глазом можно ещё в игру играть!
Он тут же прикрыл справый глаз ладонью, а левый вытаращил так комично, что я не смогла сдержать смех.
— Тише‑тише! — Пашка приложил палец к губам, едва сдерживая улыбку. — Сейчас научу тебя «Моргалке». Смотри одним глазом и повторяй за мной: руки в стороны, потом — вверх! С одним глазом мир будто чуть сдвигается — вот и проверим, кто самый внимательный!
— Давай, — обрадовалась я. — Сейчас покажу тебе движение, которое я недавно выучила, когда балет смотрела. А ты повтори! Только не подглядывай вторым глазом — в «Моргалке» так нельзя!
Я встала со скамейки, расправила плечи, вытянула носок и плавно подняла руки. Потом чётко крутанулась — совсем как балерина в телевизоре.
Пашка сидел неподвижно и вдруг буркнул:
— Не хочу…
— Чего? — не поняла я. — Я же старалась! Изображала балетного лебедя…
Он потупился, ковырнул носком ботинка сухую травину и тихо сказал:
— Я не умею так… плавно. У меня всё по-другому выходит. Да и кем мне вообще стать? Я же не балерина…
— Паш, ты окна хорошо мячом разбиваешь, — радостно вспомнила я. — Будешь футболистом?
— Не буду.
— А фокусником?
— Да ну… Не получится.
Я помолчала немного, потом села рядом с ним и тихонько сказала:
— Знаешь… а давай я тоже никем пока не буду. Ну, то есть… не бухгалтером, не астрономом… а просто мечтателем. Вместе с тобой.
Пашка поднял глаза — будто эти слова что‑то очень важное ему вернули.
— Мечтателем… — протянул он. — А что мечтатели делают?
— Да всё что угодно, — я улыбнулась и кивнула на небо. — Вот смотри: облака — белокрылые лошадки, ворона – говорящая волшебная птица, а жёлуди — домики для семечек. В каждом — маленькая тайна.
Пашка прищурился:
— Почему я раньше не замечал? Эники‑бэники, облачные веники, Лошадки белокрылые, хорошие, пугливые!
— А про ворону? — попросила я, чувствуя, как внутри всё теплеет от этой игры.
Пашка на секунду задумался, скосил глаз — то ли для «Моргалки», то ли чтобы лучше разглядеть ворону, — и выдал:
— Ворона на ветке сидит, не моргает, Все тайны небесные точно узнает. — Круто! — я чуть не подпрыгнула от восторга. — Ещё дуб здесь растёт, с желудями. Сочинишь?
— Не знаю, может быть. Возможно завтра. Там будет что-то про тайну, которая внутри жёлудя. Про то, как он мечтает стать большим дубом, дотянуться до неба — и чтобы под ним всегда сидели мечтатели. Эники-беники…
Было замечательное летнее утро. Я сидела на скамейке и вела свой важный счёт. На большом дубе висело сто пятьдесят восемь желудей, а на берёзе устроились — восемь шустрых воробьёв и одна важная ворона. Над деревьями раскинулось облачное небо: по нему неспешно плыли не меньше десяти пушистых, словно ватных, облачков — ни одной грозной тучи.
И вдруг рядом со мной плюхнулся Пашка — тот самый, что жил в соседней деревне с мамой, папой и собакой Тузиком. Не успел он устроиться, как тут же затянул своё любимое:
— Эники‑бэники, ели вареник! В кастрюлю прыгнул. Варился‑варился, водою облился, А повар со смеху под стол завалился!
Я не удержалась и строго сказала:
— Пашка, ну сколько можно! Только сядешь подумать о чём‑то серьёзном, а ты тут как тут со своими играми! Я, когда вырасту, бухгалтером стану или астрономом. Звёзды я считать тоже умею. Главное, один глаз прищурить, когда в телескоп смотришь.
— Это хорошо! — загорелся Пашка. — А одним глазом можно ещё в игру играть!
Он тут же прикрыл справый глаз ладонью, а левый вытаращил так комично, что я не смогла сдержать смех.
— Тише‑тише! — Пашка приложил палец к губам, едва сдерживая улыбку. — Сейчас научу тебя «Моргалке». Смотри одним глазом и повторяй за мной: руки в стороны, потом — вверх! С одним глазом мир будто чуть сдвигается — вот и проверим, кто самый внимательный!
— Давай, — обрадовалась я. — Сейчас покажу тебе движение, которое я недавно выучила, когда балет смотрела. А ты повтори! Только не подглядывай вторым глазом — в «Моргалке» так нельзя!
Я встала со скамейки, расправила плечи, вытянула носок и плавно подняла руки. Потом чётко крутанулась — совсем как балерина в телевизоре.
Пашка сидел неподвижно и вдруг буркнул:
— Не хочу…
— Чего? — не поняла я. — Я же старалась! Изображала балетного лебедя…
Он потупился, ковырнул носком ботинка сухую травину и тихо сказал:
— Я не умею так… плавно. У меня всё по-другому выходит. Да и кем мне вообще стать? Я же не балерина…
— Паш, ты окна хорошо мячом разбиваешь, — радостно вспомнила я. — Будешь футболистом?
— Не буду.
— А фокусником?
— Да ну… Не получится.
Я помолчала немного, потом села рядом с ним и тихонько сказала:
— Знаешь… а давай я тоже никем пока не буду. Ну, то есть… не бухгалтером, не астрономом… а просто мечтателем. Вместе с тобой.
Пашка поднял глаза — будто эти слова что‑то очень важное ему вернули.
— Мечтателем… — протянул он. — А что мечтатели делают?
— Да всё что угодно, — я улыбнулась и кивнула на небо. — Вот смотри: облака — белокрылые лошадки, ворона – говорящая волшебная птица, а жёлуди — домики для семечек. В каждом — маленькая тайна.
Пашка прищурился:
— Почему я раньше не замечал? Эники‑бэники, облачные веники, Лошадки белокрылые, хорошие, пугливые!
— А про ворону? — попросила я, чувствуя, как внутри всё теплеет от этой игры.
Пашка на секунду задумался, скосил глаз — то ли для «Моргалки», то ли чтобы лучше разглядеть ворону, — и выдал:
— Ворона на ветке сидит, не моргает, Все тайны небесные точно узнает. — Круто! — я чуть не подпрыгнула от восторга. — Ещё дуб здесь растёт, с желудями. Сочинишь?
— Не знаю, может быть. Возможно завтра. Там будет что-то про тайну, которая внутри жёлудя. Про то, как он мечтает стать большим дубом, дотянуться до неба — и чтобы под ним всегда сидели мечтатели. Эники-беники…