Несется снег навстречу, как друзья
Неслись бы мне лет шесть тому навстречу.
Когда я дома, я Россией мечен,

Там Смольнинский сгибается предтеча 
От боли в печени. Там в сорок три стены 
Собор торопится обнять меня за плечи,
Чтоб уберечь от распри и возни.

Там Суздаль-крынка, Углич-нож, ресница-правда
На маленькой растерянной щеке.
Там голубиная молитва Ярославны
И ухо церковки, припавшее к реке. 

Я там — в рождении веселого народа,
Не знающего вес своей вины.
Я шел по родине, я рос в ней ‒ род от рода ‒
И губы родиной с тех пор окружены.

***
Поэт — во тьму раскрытый рот
Поет, не кровоточит
И он когда-нибудь спасет своей разинутостью мир.
Разиней быть, раззявой быть и ротозеем —
Между прочим, 
и прямо, чистоганом, враз —
И залпом каждый раз.

Спроси меня, к чему поэт?
И я отвечу: к перестенкам,
Токующим, как на току взъерошенный глухарь,
К перестановкам, к поездам,
К проветренным тарелкам,
К переживающим глазам, 
К старинным образам.

***
Век девятнадцатый, он птичий и беспечный,
Столетье все в цесарочном пуху.
Тоска в усадьбе, мухи да лафетник.
Зевнув, моргнув под вражеской картечью,
Взлетит, как птичий двор под поварским ножом.
Вот запах лука, потрохов и теплых булок, и грибов.
И все: стихи, любовь, огонь в печи, и стулья, и альянс
И данс-макабр, и главный интендант — все честное и все, как на духу.

***
Мне повезло. Я не был отрешенным.
Но утащил меня мой белобрысый рок,
На родину совсем сырых сыров,
И все раздулось воздухом сгущенным.

И слышу я теперь, из каждой ветки слышу
Разлапистых стихий немую толкотню.
И жизнь сбивается, а все же ровно дышит
И обрастает сердцем на корню.

А там в ядре всеобщие блаженства.
И надо понимать, сам по себе не мог
Я жить без родины с ее повадкой женской,
Но говорю же: воздух, выдох, рок.

***
Глаз молчит на несмеянной высоте.
Нам не нужно времени худого.
И опять, опять петляет слово,
Но рождается в кромешной темноте.

***
Живуча черная луна.
И снова пахнут косоглазьем
Мои худые времена.
Я выбирал их разве?

***
Идет потеря теплых лиц.
Но что поделать, что нам делать?
Их свет, их нежность, их несмелость
И храбрость их больших границ.

Они уходят в те места, 
Где все подвижно, слышно, зримо,
Где сердце неостановимо,
Ведь с детства жизнь его чиста.

***
Как мне хотелось бы встретиться с Пушкиным
И говорить без запутанных слов!
Жизнь к нам выходит порой конопушечной
Девушкой в платьице, с голыми пятками снов.

За десять лет побывать на Конюшенной,
Смерти сказать: «Погоди, не спеши, на просвет…»
И уберечь его, на перегонах, с губой закушенной.
Не поседеет, так будет до смерти вертляв и брюнет.

***
Ты думаешь, что они тебе скажут спасибо,
Что ты упал сюда — типа с неба и типа сюда.
Не с Потылихи и не из Дивеева.
А как старый лекпом от усталого стыка
Сердца с городом.

Город облез и жмурится.
И дегтярным мылом
Впалый живот скребет.
Куры-улицы. Окна грязные.
Ах, мой старый лекпом!
С неба стула на землю пола
Упадешь и зайдешься в последнем образе:
Сковородки, смердящая тряпка,
Псина, кран и замшелая жизнь.
И последнее ощущенье — запах пышечной
Там на углу. 
Только позавчера открылась…

Батюшковъ

Опять вологодские галки
Затеяли в небе возню.
О чем вы, вещальные карты
На прочном, на черном корню?

Небес необутое зданье
Висит над моей головой.
Я выполню ваше заданье —
Я выгоню волос из ткани.
И тряпочный я, и живой.

С наветренной волости мысли
Событий встревающий ход.
Я здесь, в тишине этой жизни,
Хоть здесь уж никто не найдет.

Потомки, не вам ли придется
Меня из потьмы изымать? 
Широк мой дурдом вологодский,
Не я здесь лишился ума.

Не я! А судьба моя - дура.
И сердце мне режут стрижи.
И Байя мне громко шепнула.
Что море в гробнице лежит.

***
Послушай, Бах, белея с каждым часом,
К вот этой рыхлой тьме приговорен,
Мой возраст на сей раз мне стал отказом
От близких лиц и ласковых имен.

Жизнь напряженно, горько, неотложно
Все что-то ищет у меня в груди.
Должно быть, сердце. Из которого, похоже,
И должен я на свет произойти.

***
Мы можем умереть и от перетонита
Сегодня, завтра ‒ с Ангелом в доспехах главврача
У изголовья. Без друзей и свиты,
Как Чин Крещенья Пушкина шепча.

И дачу дряхлую, и снежный Чертов мост
Так упоенно вспоминая,
Как будто мы не можем жить без слез,
Хотя давно умеем жить без рая.

***
И неба солонеющего холод.
Какой-то стройный беззащитный год.
Ах, в этот год весь город был одернут!
Рубаха-город, нежный обормот.

Все шпилек щелканье. А сердце тот же шелк
Так часто рвущийся. Кому ты был дороже
Своей опущенной и любящей башкой
И тем, что мучился и признавался позже?

Гусиный пух. Повсюду из прорух
Что пух, то омовенье и обновка.
Одно из двух: мы жить не можем вслух
Иль это просто так… пока еще…не то что… 

Гусиный пух и чепуху порол,
И вырвался из голого рассудка.
Шли люди с ясностью, обыкновенной, жуткой,
И ты сказал: Как хорошо! Как хоро…шо.

***
Вот Петербурга каменные доски.
Петру давно уже не разобраться в них!
Мы в желтых плоскостях проросшие подростки,
Как книжек смутные наощупь корешки.

Из корешков зачем-то в разнорядье
Выходят сны, чей мускулистый мир
Подводит нас к внезапному объятью,
К собору молнию,
Все прочее размыв.

***
Куда, собутыльник-Петрарка?
Спросонья еще полгреха.
Сыра от признаний тетрадка.
Суха от рассвета рука.

Зима полушубком и чаркой
Лечила в пути жениха.
Случайно он с ней повстречался:
Припадок случился стиха.

О, Господи, значит, мы выжили!
О, небо, откуда ты выплыло?
В снегу вся Россия моя.

Вон церковь, а в церкви невеста.
Под руки берут ‒ как чудесно!
Жених-то, выходит, что я.

***
Протирали сумерки плащ
И протерли до нитки синей.
И рыдал полоумный князь
По усопшей в углу России.

А сказать кому рассказать,
Что блаженным наутро снится…
Золотые от света глаза.
И густые — от слез — ресницы.

***
                     Памяти А. Тарковского и Г. Опоркова

Как дыханье здесь медлит!
А зима нам лудит потроха.
Худобой детских шей,
Как актрисы, бахвалятся елки.
Здесь на подступах голой любви,
Разом превосходящей размах
Этой зябнущей хвои — нельзя оставаться так долго!

А кого ты искал в всполошенных своих небесах?
Как лисица из западни, перегрызая лапу,
Появился последний актер — и от этого кадр размяк
И поплыл, как душа,
Бумазейный прорвавшая запад.

Отчего так всегда, впопыхах,
Под конец, оставаясь впотьмах, 
понимаешь, что жил
У природы на птичьих правах,
Что раскаянье только разжим
Рук свинцовых,
Что смерть еще пуще, чем жизнь —
Недотрога?

***
Ох, хорошо.
Волосы распусти!
Где же мы, где же?
Руки — за Бежецк
Схватились, с полки его схватив.
Губы про Нежин шепчут —
И рядом гарцует Нежин.
И рукомойник моря в затылок звенит.

Мы очутились среди очарованных грядок,
Гор черноглазых и черноморских хибар —
Надо бы сразу: так вот он и гордый, и жалкий
Крым — пересылка теней, Киммерия, России пропавшей привал.