Люди, как звёзды, разлетаются друг от друга,
и чем они старше, тем больше их одиночество.

Талант

Недостижимость идеала
Понятна мне, понятна вам.
Искусство служит одеялом,
В котором автор прячет срам.

Но пристыженное искусство
С улыбкой шепчет: «Всё равно
Нужны свобода, ясность чувства,
Талант и больше ничего!»

После рейса

Ну, как Христу за пазуху, в Авачинскую бухту
Заходят после рейса измождённые суда.
Поставив точку в плаваньи, двурогий якорь бухнул,
И капитан по трапу опускается сюда,

Где по сопкам понатыканы
Разношёрстные дома,
Что своей раскраской дикою
Тихо сводят нас с ума.

По двухэтажной улочке, что самая центральная,
Одеться с иголочки шныряют рыбаки.
Раскрылся лист смородины, желтеют одуванчики,
И все на свете траулеры, как звёзды, далеки.

И любой сюжет раскрутится,
Лишь за нитку потяни,
И согласны не на лучшие
В эти десять дней они.

И вот, ещё до вечера, возникли отношения,
И приглашенье принято, и столик у окна.
И вот тебе, пожалуйста, задачка с уравнением —
Таких на свете тысячи, а может быть, одна?

И по городу полночному,
Где, как цапли, краны спят,
Мчит такси ещё непрочное
Чьё-то счастье наугад.

Старики

В суете центральных улиц,
Как вдоль берега реки,
Бродят с палочкой и сумкой
Брошенные старики.

Ненадёжная опора —
Потемневшая клюка,
В сумке хлеб, и тем он дорог,
Что цена невелика.

Деревянные квартиры,
Из удобств — лишь тишина.
В прах изношены мундиры,
Проданы все ордена.

Не судите слишком строго —
За плечами их война,
Если просят ради Бога —
Значит наша грош цена.

Стариков не станет меньше —
На подходе наш черёд
Безысходности кромешной
Юности наоборот.

А пока, судьбу пытая,
Бросьте взгляд из-под руки:
В тесных городских кварталах
Скорбно бродят старики.

Про зрение

Он увидел Свет в первый раз.
Кто ты? - спросил он его - человек или Бог?
Я не слышал тебя, не держал на ладони,
Я не знаю тебя, кто ты?

О, смешной человек – отвечал ему Свет,
Я – звезда, я – свеча, я – лазурь небосвода,
Отраженье зеркал, янтарь глаз, даже ночь –
Это я. Ты привыкнешь ко мне и забудешь…

Любовь к 5-й Авеню

Горит Эмпайр шпилем острым.
Иду по 5-ой Авеню
И понимаю мозгом костным,
Что пропадаю на корню,

Что слишком поздно на попятную,
Что никого я не виню
За то, что я влюбился в 5-ю
Треклятую Авеню!

Летел за славою на Запад,
За чудом шел я на Восток,
И говорил мне Римский Папа –
Бог с ней, с Америкой, сынок.

Да все зовут друзья-приятели,
И никого я не виню
За то, что я влюбился в 5-ю
Треклятую Авеню!

Я возлюбил ее так нежно,
Как Дульсинею Дон Кихот.
Она продажная, конечно,
И очень дорого берет,

Но горячи ее объятия,
И никого я не виню
За то, что я влюбился в 5-ю
Треклятую Авеню!

Мильоны душ попались в сети
Нью-Йоркских Стрит и Авеню,
На рубеже любви и смерти
Я пропадаю на корню.

Горит Эмпайр, и впору плакать бы,
Да никого я не виню
За то, что я влюбился в 5-ю
Треклятую Авеню!

Город-гигант

Этот город-гигант пожиратель предместий своих,
Баснословный транжира и мелочный скряга,
Он три века за ломаный грош напрягает мозги
И плоды размышлений фиксирует в ценных бумагах.

Этот город возрос на четырнадцати топорах,
Оттого его кровь так богата железом.
Он не спит по ночам – у него жизнерадостный нрав,
Он не спит никогда, и ему это крайне полезно.

Этот город герой перманентной гражданской войны,
Что ведется всегда и повсюду чужими руками,
И карманы его эмигрантами вечно полны,
Как разменной монетою колониальных окраин.

Этот город вещает народам добро и любовь
По доступной цене, но отнюдь не задаром,
А затем, что нужна ему новая свежая кровь –
Он три века не спал – это ужас какие кошмары…

Поутру

Больной бессонницею город
Задремлет только поутру,
Следя глазами мониторов
За теми, кто ни ко двору.

Гуляки тянутся к ночлегу,
Оставив грешный «Парадайз»,
В такси, как в Ноевы ковчеги
В обнимку по двое садясь.

У храма Божия на вахте
Спросонок нищие снуют,
И францисканские монахи
Им хлеб насущный подают.

Безмолвные в Центральном Парке
В клубах тумана чайки спят,
Им снится сон волшебно-яркий,
Как триста лет тому назад.

В сабвее

«Стихи из дома гонят нас».
Когда в сабвей ныряешь рыбкой
В мельканьи лиц отыщет глаз
То самый профиль, взгляд, улыбку.

Всегда, как будто в первый раз,
Волненье от случайной встречи,
Пуляет в сердце Ловелас
Адреналином как картечью.

Она давно уже сошла,
А ты все едешь, вспоминая:
Ах, до чего же хороша.
Чужая. Милая. Родная.

Ласточки

Неосторожно мы в России родились,
Ужель рассеяньем наказаны мы свыше?
В зените май, взгляни и убедись –
Все до одной вернулись ласточки под крышу.

Им дела нет, за кругом чертят круг.
Что видно им с высокой колокольни?
Наверное, все тот же Петербург,
Все то же солнце в куполах Первопрестольной.

Все то же небо синее до слёз,
До первых продыхов осенней непогоды.
Им улетать – нам зимовать всерьез
И вольно петь святую несвободу.

Все про любовь к отеческим гробам,
И этой темы не переиначить,
Не сочинить другой России нам.
Летите ласточки, попутной вам удачи...

Ода спальному району
И слепое окно зимним вечером в тряском трамвае,
Продыши кругляшок, и пока не поблек он, смотри –
Дремлет спальный район, о заботах во сне забывая
И усталые руки покоя на спящей груди.

По периметру зданий горит фонарей освещенье.
Как похожи на зону унылые эти дворцы,
Где по вечному кругу вращается жизнь поколений,
Где по лестничным клеткам свободою бредят юнцы.

Отдыши кругляшок, он, как память, ледком затянулся,
Затирая приметы души до сплошных общих мест.
Хорошо, что могу я еще хоть куда-то вернуться,
Бог не выдаст меня где, и боров зубатый не съест.

И опять жаль до слез мне того, что понять не умею –
Слишком уж ядовит ртутный свет на печальном снегу.
Дремлет спальный район, фонари тянут длинную шею,
Громыхает трамвай, спотыкаясь на каждом шагу…

Смерть-невеста

Нарядилась смерть невестой,
И явилася ко мне –
Погрустим, голубчик, вместе,
Посидим наедине.

У меня ли не по пояс
Шелковистая коса?
Ни о чём не беспокоясь,
Загляни в мои глаза.

Видишь, голубь, в чистом поле
Церковь белая стоит,
Где в тесовом новом гробе
Твоя милая лежит?

Над усопшей служит службу
Благочинный, льет елей, 
Видишь, голубь, её душу
В глубине моих очей?

Сквозь шелковые ресницы,
Как сквозь черную фату,
Приглядись – душа-синица
Упорхнула в высоту…

Рассмеялся, не поверил
И прогнал невесту прочь,
И закрыл покрепче двери,
И сидел с огнём всю ночь.

Первый снег

В час, когда неподвижность дождя 
Переходит в торжественность снега
По безлюдным ночным площадям
Долгожданною манною с неба,

Снег беззвучно проходит сквозь тьму.
Обреченный, он странно свободен –
Никогда никому ни к чему
Ни причастен, ни нужен, ни годен.

Снег лицом ударяет о грязь,
Исчезает мгновенно бесследно…
Остаётся лишь ниточка-связь
Одинокой души со Вселенной.

Милостыня

Милостыню роздали и должны осталися,
Инвалиды с паперти хохотали вслед:
Где же ваше золото? В юности растратили…
Ну хотя бы серебро? Обратилось в медь…

И тишайшим вечером смотрим с укоризною
На веселье праздное уличных гуляк,
Где заходит солнышко в небосвод малиновый,
Словно Божьей милостью поданный пятак.

В метро

То вознесение на мост,
То ниспадение с моста…
То ли вразлёт, то ли вразнос
Несётся бешено состав.

Вскипают жёлтые цветы
На глади чёрного стекла.
Попутчиц бледные черты
Оконная качает мгла.

Беззвучный в грохоте колёс
Чей вздох строкою этой стал?
То вознесение на мост,
То ниспадение с моста…

Белые ночи

Я умру легко и просто –
Отлетит душа во сне,
Ночи белые, как сестры,
Молча склонятся ко мне.

На краю земной юдоли
Слышен ангельский напев,
Улыбнусь последней боли,
Всё на свете претерпев.

Над кладбищенской сиренью,
Над туманом луговым
Полетит душа в смиреньи
Перед Именем Твоим.

По дороге в Сергиев Посад

Из-под снега чистого
Пепел да зола.
Тополёк расхристанный
На краю села.

Церковка без маковки
Светится насквозь.
Свежий ветер мартовский
Выдувает ость.

Камышине травленной
Стужей ледяной.
Неужели, правда ли,
Прибыл я домой?

Пахнет мокрым деревом,
Жженою травой.
Боже, я уверовал
В дивный образ Твой.

Из-под снега чистого
Пепел да зола.
Тополек расхристанный
На краю села.

Солнце в тучах жмурится
Ласковым котом.
Привела распутица
Прямо в Отчий дом.