Юрий Нечипоренко. Смыслы русской культуры. СПб.: Алетейя, 2025. 286 стр.

Автор этой книги постоянно думает о корнях.

Он, к примеру, боготворит Гайто Газданова — и вот что пишет о Газданове:

В нескольких романах Газданова прослеживается следующая сюжетная линия: молодой герой встречается с умудренным человеком, Учителем — и отправляется в путешествие. Этот сюжет соответствует морфологии волшебной сказки Проппа: герой отправляется в путешествие и преодолевает испытания. Ему помогает встреча с умудренным опытом «волшебным помощником», который снабжает его советами. Известно, что путешествие являлось необходимым элементом инициации (посвящения), вхождения юноши в мир взрослых. Учитель Газданова — не жрец или шаман, его Учитель — мудрец, преподаватель, слова которого полны философского смысла, они представляют собой отклик на вызов времени.

Ну-у… Газданов — не Эдгар По, не Толкиен, не Кастанеда и не Пелевин. Он — тончайший реалист-психолог ХХ века, и от Проппа (на мой взгляд) удалён максимально.

 Юрий Нечипоренко везде и во всём видит мифы, архетипы, ритуалы и инициации. Любое слово побуждает его к поискам праиндоевропейских первословечек.

Если копнуть поглубже, то оказывается, что славянское слово мир родственно древнеиндийскому mitras — «друг», и связано со многими словами в европейских языках, которые имеют значения «милый», «хороший» и даже «любовь». Отношение к миру как к хорошему другу подразумевает дружелюбие, отсутствие агрессии, спокойствие.

«Свобода» — родственно древнерусским словам «собъство» и «свобъство», которые соответственно означают «личность» и «общность». Более того — весь этот «куст» родственных слов ведёт происхождение от индоевропейского -su, которое даёт начало как слову «свой», так и слову, которое в древности означало «собрание сельской общины». Смысл русского слова «свобода» находится на границе, в месте взаимопроникновения, соединения понятий «своего» и «общего».

По способу исследования культурных явлений Юрий Нечипоренко — синтезирующий традиционалист. Он никогда не ограничивается какой-либо одной сферой культуры. Он и критик, и литературовед, и политолог, и антрополог, и лингвист, и философ, и футуролог, и теоретик педагогики, и эксперт по части современной живописи с музыкой. И всегда он обращён к праистокам, к архетипике.

Мне такой дискурс обычно подозрителен. Люди не могут жить вне мифа, но миф небезопасен. Когда человек обленивается настолько, что уже не может ни читать, ни думать… всё дело в том, что человек (к счастью, но иногда и к несчастью) устроен так, что вообще не воспринимать мир он не может. За лентяя начинают думать мифы. Они порабощают человеческое сознание, подобно тому как гриб кордицепс захватывает сознание муравьёв. В результате люди ведут себя по отношению к своему мифологическому мышлению не как вольные субъекты, а как объекты и жертвы.

«Обычно» не значит «всегда». В данном случае синтезирующий традиционализм автора я воспринимаю безоговорочно. Токсичность мифо-архаики полностью здесь снята «возделывающей» установкой её исследователя.

Идеи, которые сейчас выступают как предсуществующие, исторически вошли в плоть культуры — и погрузились в ней «на дно» генетической памяти: кто сейчас вспомнит, что поля в центре России отвоёваны у леса, кто эту деятельность по освоению природных ресурсов назовёт культурной? Генетическая память человечества встроена в области коллективного бессознательного и дана нам «сама собой», для её усвоения не требуется специальных усилий — но при разрушении этой памяти возникает психическое сопротивление в виде самых разнообразных аффектов.

«Русскость» в смысле культуры — определённая возделанность души.

Я готов кричать во всю глотку: «Да! Да! Именно так!». Слишком часто сейчас русскость воспринимается и постулируется как война с культурой, с «вершками» русского логоса (в пользу его «корешков»). Без корней никакая флора не живёт, это факт. Однако без возделывания культурного поля, сами собой на поле вырастают дурман и белена. Мифологическое мышление даёт добрые плоды только тогда, когда осознаётся его носителями. Культура — одновременно является природой и противоборствует природе, преодолевает природу; такова диалектика культуры

Правда, уже в следующем абзаце автор начинает рассуждать о «записях в геноме» и «модификациях ДНК»; тут у меня возникает беспокойство; успокаиваю я себя тем, что Осип Мандельштам тоже пропагандировал сомнительную «теорию эмбрионального поля профессора Гурвича». Издержки подхода.

Юрий Нечипоренко подступает к мифам, архетипам и прочей архаике во всеоружии знаний: в каждом параграфе у него десятки ссылок на труды лингвистов, фольклористов, этнологов, философов (и эзотериков), притом не только отечественных. Это не диво: у Александра Дугина то же самое; но Дугин — безответственный шоумен. Юрий Нечипоренко же — ответственен в каждом слове; он — не шоумен, а серьёзный учёный, Лотман или Гаспаров, осваивающий территории «на дальних широтах Дугина». Вообще учёный от шарлатана отличается не выбранной тематикой исследований, а методами.

Такими методами Юрию Нечипоренко удаётся-таки распутать роковой «украинский узел» (с которым он связан — в том числе, родофамильно). В главе «Космогония Гоголя» он показывает родники гоголевского творчества, берущие начало от корней, — естественно, малороссийских. А в следующей главе под названием «Жертва Шевченко (язык жертвы)» он же выявляет юнгианскую «тень» украинской парадигмы.

Мы имеем дело с запретом, табу, типичным для первобытного коллектива. Шевченко взялся художественно отстоять необходимость этого табу на новом этапе развития общества — в середине ХIХ века. Его консерватизм имеет основания не столько политические или идейные, сколько мировоззренческие, они основаны на глубокой архаике.

Шевченко ведёт свою родословную из традиционного общества, которое оказывается в ХIХ веке настолько несовременным, что вызывает слом сознания, неадекватность реакций.

По Шевченко неутомимый русский дух вновь соблазняет дочерей Украины и уничтожает её сыновей, не считая их своими родными, а считая подданными.Эти концепты Шевченко не только впаял в национальное сознание украинцев: в поэме, написанной по-русски, он дал возможность русским посмотреть на себя со стороны… Правда, дело не столько в русскости, сколько в общей лжи городской культуры, в противостоянии её культуре сельской, которая так доверчиво стремится к городу, открывается ему, любит его. Дело в разнице господ и простых крестьян, в крепостничестве… все противостояния пытается преодолеть любовь — и не может. Культура, как её видит Шевченко, глубоко архаична. Это по сути дохристианская, языческая культура.

В наибольшей степени феномен Шевченко представляется полезным для анализа мировоззрения той фигуры, которая зовётся лапидарно «мужиком» (или политкорректно «сельским жителем»). Никто, как Шевченко, не выразил в своём творчестве его души. Дело в том, что все великие писатели и поэты России ХIХ века происходили из дворян. Литература была занятием аристократов… Фигура Шевченко является ключевой для анализа первопричин многих исторических событий. Значение же самой Малороссии в духовной судьбе России Нового времени трудно переоценить. Так, считается, что раскол в православии имел причиной присоединение Украины к России — именно на Украине зародилось — и в конце концов победило движение церковного реформаторства. Раскол можно представить как род энергетической «отдачи» после расширения границ царской России на юг, как жертву, которую понесло русское общество, увеличив территорию своего влияния.

Вслед за «украинскими» главами в книге Нечипоренко идут «русские» — о Ломоносове, Владимире Дале, Александре Афанасьеве, Иване Бунине, о поэтах-модернистах — о Георгии Оболдуеве и Станиславе Красовицком, о современных художниках, о модерне и постмодерне, об элитах и контрэлитах, о государстве и о народе. И о чём ни размышляет Юрий Нечипоренко, он всегда делает это на высочайшем культурном уровне. Как оно свойственно исследователю корней, возделывателю поля русской культуры.

Первая публикация — Лит. Россия