…А у нас политичес… формация… политинформация, вот! Маргарита Александровна сказала, что теперь каждое утро на первом уроке один человек должен рассказывать по вырезке из папиной газеты политическую новость. Что-нибудь важное и серьёзное. Смешные рассказы и стихи не приносить, вот жалость. И за это будут ставить отметки в классный журнал.
Дома я развернула новую газету, которую вытащила без ключа, просто пальчиками из прорези почтового ящика, не порвала, только чуть-чуть. Со смятой первой страницы на меня сердито глядел дядя в пиджаке и под ним куча строчек. Я углубилась в статью. Ну, хоть плачь, ничего не понятно! Хоть сверху вниз читай, хоть слева направо, хоть наискось… Как мне эту новость искать? Папа уже улетел во Владивосток, а мама в политике оказалась не сильна. Ну и ладно! Изведя всё время на бесплодные поиски, я так и не вспомнила о домашнем задании по английскому, а когда мама спросила про него, отважно соврала, что всё давно-давно готово. А сама решила:
— Встану утром раньше мамы и сделаю!
Между прочим, и встала. Посидела в кровати:
— А ну его, это задание, может и не спросят.
И хлопнулась на подушку.

В школе наша отличница Лена Завьялова вызвалась отвечать и тем спасла нас от новостей. Она отбарабанила что-то малопонятное, но видно, что правильное. Учительница кивала, еле скрыв зевоту.
Потом была математика.
За ней — русский язык.
А потом мы разошлись по разным классам на английский. Вот тут-то и прилетело. Меня вызвали читать заданный на дом текст. Смело ринулась я на врага, в смысле — читать урок — и преуспела! Учительница упала лицом на руки и плакала от восторга, а потом спросила мой дневник. Не ожидая худого, я подала его … Всхлипывая от счастья и вытирая слёзы умиления, молоденькая наша учительница оставила в нём отзыв, вернее, призыв к моим родителям посетить школу в наиближайшее время. Оценки она не поставила, что весьма насторожило меня. Да ладно! Всё же, как мне новость-то отыскать?
Несколько дней я только слушала других, необычное состояние для такой говоруньи, как я. Но однажды один из двух моих «любовей» (я всё никак не могла выбрать, кого из двух Олегов осчастливить решением в будущем быть моим мужем), так вот Олег Кругликов вдруг разрубил Гордиев узел, притащив в класс не вырезку статейки, а политическую карикатуру. Малопонятными, но звонкими словами он блестяще описал то, что видел на рисунке и получил свою пятёрку.
Ларчик-то просто открывался! Вырезай карикатуру и всё!
В тот же день я нашла очень забавную: старый и дряхлый лев разинул пасть и с отвращением поедал то, что в неё сыпали усталые индусы и другие какие-то полуголые люди, а сзади стоял, держа в руках мешок, довольный Дядя Сэм* (уж его-то узнал бы и последний двоечник в нашем классе, не то, что я, по моему мнению — крепкая «хорошистка»). А в этот мешок из хвоста льва, надрезанного у кисточки, текла — нет, не кровь, это было бы разумно с моей точки зрения — но текла река золотых монет! Просто хлестала и нахлестала уже целый мешок! На льве был фрак и цилиндр с полосами британского флага. Из этого я заключила, что лев этот и есть Британская империя.
На следующий день я подняла руку и показала всем эту развесёлую картинку. Но когда стала рассказывать, что издеваться над животными, а тем более, отрезать им хвосты — нехорошо, меня прервали странными вопросами: что за оборванные люди кормят льва и что такое колониальный грабёж? Я сказала, что не знаю, но видно эти люди в биологии не сильны, потому, что кормят льва бананами и углем, нефтью и прочей гадостью…В общем, тут пора опустить занавес…
Моё выступление, хоть и прошло с аншлагом, но завершилось двойкой. А тут ещё подошла суббота, мама отправилась по вызову в школу и узнала, что я систематически не учу профильный предмет, это значит, вообще не делаю домашних заданий по английскому.
Я предлагала маме наплевать и забыть, я уверяла её в явной предвзятости преподавателя, но мама решила выяснить сама. Она раскрыла мою тетрадь…
Да, конечно, вот когда я сильно пожалела, что папа так не вовремя уехал на свою научную конференцию - он всегда меня защищал и спасал. Но не в этот раз.
Мама пришла в ужас.
И известила о прибытии туда таким громким голосом, что все соседи услыхали, наверное. Тут же в запале она ухватила мой школьный ранец и проверила другие предметы. Увы, ей открылась неприглядная истина: как в первом классе я не любила письмо, так и до сих пор… В общем, в мои тетради на ночь смотреть никому не рекомендовалось. Чтобы потом за ними не гонялись кривобокие корявые кошмары и кляксы...
Я долго дулась в углу, но дуться было не для кого, мама ушла на кухню.
 

*Дядя Сэм — высокий, тощий старый американец с козлиной бородкой, сам во фраке и в цилиндре цвета американского флага — символизировал Соединённые Штаты Америки.
А Джон Булль, низенький, плотный и толстомордый джентльмен в куртке и гетрах — безбородый, но при этом с бакенбардами и шляпе с британским флагом, был собирательным образом Великобритании.
Смысл этой карикатуры я постигла много-много позднее, в 2000-х годах, когда в роли ободранных людей, кормящих британского льва и, опосредованно, дядю Сэма, выступила моя, уже не социалистическая, Родина…
…Наверное, всё-таки весна. Я так ждала её, что уже почти разуверилась в её приходе, что когда-нибудь снег растает, а на кустике у дома вылезут «котятки» — серые и шёлковые пушки вербочки.

А сегодня проснулась — небо голубое!
Не чёрное и продрогшее, как обычно, а смеющееся и зовущее!
Я сразу поняла, что жизнь меняется, и пошлёпала к родителям, а они заворчали, что воскресенье и дай поспать, хоть раз в неделю. Ну и ладно, пойду к себе.
Я залезла назад в своё гнёздышко и стала разглядывать стенку — она вся была в трещинках. Это от уходящей зимы. Я даже вздрогнула от воспоминаний.

…Зима схватила нас в стальные объятия после нового года. Просто пришла и села на нас снегами, схватила за горло морозом, да ещё каким!
Стена в моей комнате, та, которую мы называли «угловая», как всем рассказывала мама:
— …промёрзла насквозь!
Знаете, что такое насквозь? Я встала раз в школу, взяла ранец, а он ремнями прикипел к стене! Я испугалась и заревела. Папа отодрал ранец от обледеневшей стенки, и мы решили, что пока тут жить нельзя. Это разве жизнь, если в комнате дыхнёшь - белый пар валит! А окна изнутри заросли толстенным слоем инея и через них ничего не видно, ну ни капельки. Приходится брать чего-нибудь острое и процарапывать себе или протаивать разогретой «на газу» монеткой маленькое окошечко-«гляделку», да оно всё равно быстро зарастает, затягивается льдом и индевеет. Срежешь со стекла пушистый верхний слой инея — вот на подоконнике и сугроб внутри дома! Я дивлюсь этому.

Тем утром в школу я всё равно пошла, родители решили, что там теплее будет, чем дома. Мама навертела на меня положенные «сто одёжек», и мы с папой потопали. Вернее, потопал он, приплясывая от мороза, а я во всех своих шубах покатилась колобком.
В школьной раздевалке дежурные сказали не переобуваться и ходить в валенках. Вот и замечательно!
Детей в классе было мало и уроки прошли так по-семейному, что мне захотелось — пусть мороз победокурит ещё месяц? Когда, в кои ещё века, Маргарита Александровна будет так безраздельно моя!

Дома мама с папой расправились с бедой по-своему. Мой матрас папа приделал на дверь в «угловую», и спать решили все вместе, как эскимосы! Я, конечно, вошла в раж и скакала по дивану, пока мне не пригрозили:
— В холодную!
Мама жгла настольную маленькую газовую плиточку «для тепла», пока газа не осталось только один баллончик — на завтра.
Эта плиточка хоть и не самодельная, но папа её сильно усовершенствовал. Мама всё на ней готовит потому, что кухня маленькая и влезает только эта настольная плитка. У приятелей на кухнях большие газовые плиты, которые ножками стоят на полу, и в них есть духовка для пирогов. А мы пока так обходимся. И без пирогов прожить можно!

А наутро поползли слухи.
— …десять домов взорвалось!
— Да не десять, а три, те, что в центре, знаете, такие, сталинские!
На самом деле взорвался только один дом, но при этом погибли люди. Мамины подруги, которые оказываются такими морозоустойчивыми, когда дело доходит до «заскочить поговорить», в два голоса, перебивая друг друга, «абсолютно точно» поведали нам, что:
— От мороза газ сгустился, ну, сжижился, в подвале! Там вообще кошмар, трубы треснули, понимаете, газ вытек в подвал!
— А мужчина пошёл посмотреть, а там внизу темно, так он, не подумавши, свечку зажёг!
— А оно ка-ак бабахнет!
— И его… куски…
— И подъезда целиком нет!
— И там на первом этаже были дома бабушка с внуком и ещё люди…
Тут на этом месте они увязли и стали усиленно буксовать в своём живописании, искоса поглядывая на меня.
Ага! Раньше бы мама сказала:
— Поди почитай, ну что ты возле взрослых трёшься? Мёдом тебе намазано?
А теперь моя комната закрыта и дверь матрасом забита! Так что не выгоните меня!
Но рассказывать вслух про жуткие ужасы мама не позволила, я осталась в неведение.
На следующий день школу отменили совсем. С этой радости все дети вывалили во двор, играть! Выскочила и я, наскоро нацепив черную каракулевую шубку и обмотавшись километрами вязанного тётей Музой шарфа. Ресницы на морозе сразу стали длинные и пушистые инеем, мой серенький капор из гладкого козочкиного меха вдруг оказался бело-песцовым, дышать было горячо и трудно. Вскоре нашлось подходящее занятие: в сугробе мы стали рыть себе дом. Ну, не дом, пещерку. Сугробы во дворе расселись невозможно высокие, чуть не до второго этажа! Вру, конечно, но огромные! Фанерками от посылочных ящиков или тем, кто чем горазд, мы вгрызаемся в подножие снежной горы. Странно, но внутри вовсе не очень темно, рассеянный свет льётся отовсюду и даже тепло! Мы сделали вход и большую комнату, там вырезали из снежных стен лавочки, сели и примолкли…Тихо, тепло и совершенно волшебно! Так бы и жила тут. Но вот заголосили мамы, те, что работают во вторую смену. Пришлось вылезать и дуть домой.
Мне ещё надо было на рынок — баллоны поменять. У нас в маленькой «газплитке» вставляется тоже маленький «газбаллончик», баллонишко, если по чести. Он чуть больше бутылки из-под молока и тоньше её. Его ненадолго хватает, поэтому я несу в сетке заправлять сразу три. Четвёртый — полный, он дома. Баллончики в сетке нарядно-красные и, когда я иду, низким, приятным голосом звенят друг о друга. У ворот рынка деды Степана нет — холодно ему, наверное, весь день сидеть на земле! Я отдаю в ларьке пустые баллоны, получаю заправленные, расплачиваюсь и бегу домой.
Однако! Холодрыга какая!

А в горшочке под батареей стала увядать рожь.
Она была высокая, стеблей семь, уже повыпустила по три длинных листочка. А теперь стала обвисать и печально пожелтела.
Откуда она взялась?
Очень даже просто. Я нашла сухой колосок возле булочной, той, куда хлеб на санях привозила старая добрая лошадь, и где её кормили из торбы. оттуда колосок и выпал. Мы с папой дома выковыряли зёрнышки и пожевали на пробу — было безвкусно. Папа задумался и серьёзно предложил вырастить урожай.
— А что? Вон какая зима, снега, мороз, а у тебя дома будет лето, поля колосятся!
Я с воодушевлением принялась за дело. Сначала папа отколол мне во дворе кусок замёрзшей земли, мы его оттаяли дома и набили мою игрушечную пластмассовую кастрюльку. Гвоздём, раскалённым в огне газовой конфорки, мы проплавили в днище кастрюльки несколько дырок для оттока лишней воды, если я через чур увлекусь поливанием. Папа подвесил на бечёвке импровизированный горшочек к трубе отопления рядом с окном:
— Вот так теплее будет!
Важно и торжественно я произвела посев, вспоминая и даже сама ощущая тот трепет, который испытывал Робинзон Крузо, сажая жалкие пару зёрнышек. Что пара, у меня их было восемь! Но взошло семь, папка сказал:
— Всхожесть хорошая.
Через некоторое время я уже носилась по дому и требовала, чтобы все приходящие к нам взрослые и дети обязательно полюбовались этим невозможным чудом — у меня среди зимы вылезают беленькие палочки всходов!
Потом они зазеленели.
Потом был Новый год и масса веселья.
Потом пришли морозы… День стал ужасно коротким, и чёрная стужа забиралась во все щели окна, кололась ледяными иглами, делать уроки за столом стало невозможно. Вот тут моя рожь и удумала погибать… Ничего ей уже не было мило: ни я с моей заботой, ни вода из стакана, ни свет синей лампы, которым я пыталась лечить ростки, памятуя, что при насморке и боли в ухе синий рефлектор — первое дело!
Скоро вместо летней зелёной травки в игрушечной кастрюльке под окном моталось желтое сено… Какая печаль…
Да, тогда и штукатурка у меня в комнате потрескалась. За компанию, что ли?

Что ещё вспомнить, пока родители уютно ловят воскресный сладкий сон?

…Однажды ночью меня разбудил странный и тревожный… гул океана и визг ветров? Я слезла с кровати и босиком на цыпочках пошла в большую комнату.
Папка стоял на коленях перед деревянной громадой полированного жёлтого дерева и крутил ручку верньера шкалы настройки. Массивный, желтого полированного дерева радиоприёмник подмигивал зелёным глазом и ужасающе хрипел, скулил и завывал. А папка старательно вертел круглую ручку, настраивая на новости о Китае. Вдруг через пелену какофонии диких звуков прорвался тонкий и взволнованный девичий голосок, очень странно выговаривающий русские слова:

— От восторга я не спала всю ночь! Все девушки общежития приходили поглядеть на меня! И поздравить! Великий! Председатель! Мао! Пожал мне руку!!!
Не выдержав накала эмоций, звук уплыл в сторону, растаял в помехах, и в комнате снова затрещали электрические разряды и завыли небесные сферы.

Я знала, что в Китае живут китайцы, и у них есть великий вождь Мао Цзэдун. Так как я тогда вчитывалась в Фенимора Купера, то всех вождей представляла не иначе, как спокойными мудрецами в головном уборе из орлиных перьев и с трубкой мира в руках, любящими и понимающими зверей и птиц:
— Хао, белый человек, Соколиный Глаз будет говорить с тобой.
— А почему она плачет? — пожаловалась я папе.
Он обернулся и увидел меня в дверях комнаты.
— Ты что встала? Иди, спи. Я новости слушаю.
Иногда лучше внешне подчиниться, чем бесполезно спорить, доказывая своё право. Я послушно пошла в комнату, но до кровати не дошла, притаилась за растворённой для тепла дверью.
Сквозь космические шумы и всплески отец набрёл на мужской голос с тем же странным для уха акцентом. Голос поведал нам о том, что все беды на этом свете происходят от воробьёв. Они воруют урожай у крестьянина. Вот так! Поэтому их можно и нужно безжалостно истреблять! Именно это через атмосферные помехи кричал странный голос.
— Недаром, — подумала я, — недаром их и зовут так необычно — «вора бей»!
Только мне сразу вспомнились те воробьи, что я кормила булкой по дороге из школы домой. Как они мёрзли, как радовались крошкам и суетились так весело, вовсе ничего не воровали, только чирикали. И тут мне сделалось грустно, тревожно, отчего-то на глаза навернулись слёзы, и я залезла в самое безопасное и уютное место на свете — в родную тёплую кровать.
В то утро, среди привычных слов, которыми обменивались за завтраком мама и папа, появилось одно новое, тяжёлое, как удар дубиной — «хунвейбины». А что оно обозначает, мне неведомо. Но вряд ли что хорошее, так решила я тогда. Долго потом папка напевал, паяя очередное мини радио:

— Возле города Пекина
Ходят-бродят хунвейбины…

Но ничего мне так и не объяснял.
Сегодня родители, наконец, встали и завели обычную воскресную суету на кухне под самые мои любимые на свете слова, от которых всегда хочется смеяться, скакать по комнате и теребить родителей, требуя немедленного похода в неизведанное, но обязательно замечательное:
— Начинаем нашу воскресную радиопередачу «С добрым утром!»
С добрым утром, с добрым утром!
И хо-ро-шим днём!
Шутки, задорные песни, смешные диалоги ведущих, которых любит вся наша страна, такая разная, но единая в стремлении достигнуть всеобщего счастья своим трудом,
— …а не грабя другие страны, как делают эти вредные Джон Булль и дядя Сэм!
Сказала маме и сама поразилась: кажется, наши классные политинформации уже тоже дали всходы…

На дворе и вправду потеплело, а погода решительно стала соответствовать весне, которая уже значилась в моём школьном дневнике звенящим и солнечным словом «апрель».
Мама отпустила меня погулять.
— Только во дворе. До гаражей. Дальше не ходи. Запрещаю. Помнишь, что было зимой?

Я помнила. Все помнили.

Зимой четвёртый класс из соседней школы пошёл в лыжный поход с учителем физкультуры. Пошли недалеко, по лесам у города. Один мальчик сильно отстал от группы, у него на валенках расстегнулось ремённое крепление. Он присел на пенёк, поправить дело. А с сосны - прямо ему на спину - спрыгнула рысь! Исход оказался страшен. Эта новость обежала весь город, и теперь все матери разрешали гулять только во дворе, и никаких лесов!

Я кивнула. Зачем говорить маме, что голодная-холодная зима и тёплая весна — для зверей в лесу совершенно разное дело. Рысь тогда к городу выгнал голод, а теперь, небось, рыси и след простыл! Но мама всё равно волнуется.

Я пошла вниз по лестнице во двор.
Да только двор был пуст!
Ну никого нет!
Что за чудеса? Где же все? Где ребята?
В отдалении я услышала вскрики. Лес начинался сразу за гаражами, фактически у нас во дворе. Шум шёл оттуда.
Я вспомнила, что до гаражей мама разрешила.

Так… Я побежала.
Вот новые гаражи, вот кусты, сосны… Да! Все с нашего двора собрались в лесу за гаражами. Собрались и орут друг на друга.
Я ворвалась в круг, когда преступление уже было совершено.
Чёрное дело сделано.

На растаявшей земле лежали крохотные разноцветные, серенькие и коричневые тельца. Глазки мёртвых птичек были открыты, как и их клювики. Пёрышки в крови, головки свёрнуты набок, а над ними стояли наши мальчишки с рогатками в руках…

Кто-то предложил пострелять в цель по живым мишеням. Мальчишки вошли в жестокий азарт, и теперь около десятка птичек лежало на земле. Девчонки визжали и плакали, ругались на мальчишек. А те смущённо вертели рогатки в руках.
Молчали.
Дикарский запал прошёл, и пришло запоздалое понимание и раскаяние. Да содеянного уж не вернёшь.
Не оживить этих и разноцветных, и простецких щебетунов. Не извиниться перед ними, не сказать, что больше не будешь…

Остаётся стоять, потупившись, сглатывая слёзы стыда за то, что был ты ослеплён жестокостью, смеялся, когда твои пульки попадали в цель.

А птички… что же, они за зиму привыкли получать корм в кормушках из тех же самых детских рук, которые принесли им теперь смерть, вот и не улетали от своей судьбы.
Тяжёлое и огромное горе повисло над нами. Мы все впервые осознали окончательность смерти, необратимость её.
Все замолкли.
Постояли.Потом я взяла у гаража оставленную кем-то лопату, и мы зарыли птичек в общей неглубокой могиле. Я сказала надгробную речь о том, что в этом году маленьким пернатым уготована, видно, тяжёлая судьба. То в Китае за воробьями гоняются, то вот тут, в нашем дворе — вот это!
Все шмыгали носами.

Домой весь двор вернулся зарёванным. Но родителям ничего не рассказали. К чему? Так это и осталось нашим детским горем.