Алексей МУЗЫЧКИН. Дьявол

“The cradle rocks above the abyss. And common sense tells us that our existence is but a brief crack of light between two eternities of darkness”

(V.Nabokov)

«Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями»

(Владимир Набоков)

***

- Voila! - мужчина развернул на столе компьютер.

Женщина, сидевшая против него, близоруко прищурилась (ей это шло, она это знала), - держа пальчик у глаза, одновременно вытягивая веко и препятствуя красивым рыжим локонам упасть на глаза, она прочитала на экране текст:

«Бархатный, тягучий и маслянистый воздух, в котором, как в небытии, словно цветочные бутоны в хрустальном бокале с чистой водой, плавают свежие, первозданные Альпы.

Очертания гор создают собой – летом зеленую, зимой серебряную - лестницу, по которой звонкие, как трубы ангелов, небеса – ослепительно голубые большую часть года – легко спускаются в ленивое дымчатое озеро, заполняя его все собой без остатка.

От того горы, плавающие между небом и небом, делаются вдруг невесомы и нездешни, и смотрящий на них ощущает в душе странное успокоение, словно и его самого вдруг уравновесила в себе божественная иллюзия…»

- C’est bon, - она на секунду подняла глаза от экрана, - Pourtant ces trompettes des anges…creent un peu un arriere-gout... Gogol.

- Ce nest pas necessairement mal.

Русские, уже давно живущие в Швейцарии, они говорили по-французски - терраса ресторана была полна соотечественников, и супруги не хотели, чтобы их разговор слышали и понимали.

- Et a propos des Russes?

- Je suis pas encore la.

Опустив глаза, она продолжила читать:

« В жаркий июльский полдень, несмотря на то, что был именно тот час, когда все кухни платных заведений в городе закрывались, палуба ресторана гостиницы Eurotel у набережной вдоль озера быстро заполнялась посетителями.

Оттенками спектра, не известными Френелю и Фраунгоферу, переливались на столиках веранды коктейли в высоких прозрачных бокалах; кубки с восхитительными смесями мороженного, смородины и клубники плавали в руках гостей маленькими рогами изобилия, а румяные рачки на «пасте песто», - единственном блюде, которое официанты ставили в этот час перед голодными посетителями – выглядели такими счастливыми, как будто всю жизнь только мечтали о том, как бы закончить дни на вершине дымящихся макарон…»

- Mignon, - пробормотала она.

- T’es déjà sur les Russes?

- Pas encore.

«Было жарко. Тихо, как облака по небу, плыли по озеру яхты – из ниоткуда в никуда. Прозрачная дымка, словно душа, покинувшая тело, парила в воздухе…

Прямая осанка и строгое выражение лиц двух сидящих на веранде не молодых уже людей – мужчины и женщины – составляли резкий контраст с разлитым в воздухе лазорево-кремовым спокойствием. Изредка деревянным движением рук мужчина и женщина подносили к губам – она зеленый махито, он рыжее пиво – затем с хмурым вызовом снова поворачивались к водной глади».

Она тайком пропустила несколько абзацев.

«Помимо физиогномики, есть много признаков, по которым можно безошибочно определить русского за границей – подчиненная, и одновременно фамильярная манера держать себя с местными жителями, нервозная веселость, готовая прикрыть любые промахи славянской души в Вагантах, нелепые движения, выглядящие так, будто человек вдруг разучился попадать руками и ногами в невидимые рукава и штанины…

Все это, однако, - суть симптомы одного непреходящего свойства, одной универсальной черты русского характера: ощущения русским каждый миг на своем пути некой непреодолимой преграды, закрывающей ему путь к счастью…»

Прикрыв рот, она тихонько засмеялась.

Она смеялась не потому, что ей очень понравилось, или потому что ее очень насмешило написанное, и не потому, что она сочла наблюдение мужа очень уж точным, - она смеялась, потому что на террасе было спокойно, и она любила своего мужа, и ей хотелось, чтобы их отношения были так же масляны и глубоки, как воды Лемана.

- Alors, qu’est-ce que t’en penses?

- Bah, c’est un debut formidable…

Она потрепала его по руке, с улыбкой пожала плечами и откинулась на спинку стула. Потом украдкой оглянулась на русских и произнесла в полголоса и шутливо:

- Seul qu’ils me semblent assez immobiles plutot qu’essayer de mettre les bras dans les manches invisibles…

- Ceux-la sont déjà passés a la phase suivante, - довольно разъяснил он жене, - Une fois qu’ils se revelent maladroits a point d’etre incapables, ils commencent a se comporter comme des buches.

На это она ответила:

- Il parait qu’apres la crise, il arrive ici meme plus de ca.

Она специально сказала «са».

Игра эта продолжалась уже полчаса. Когда они только вошли в ресторан, Максим, заметив за столиком у променада немолодую, чопорную и безвкусно одетую пару, - очевидно, русского функционера с женой, - отпустил на их счет уголком рта пару едких шуток, а потом вытащил из сумки компьютер и сказал, что тут же в ресторане начнет писать рассказ о том, как в Швейцарии русский чиновник решил продать душу дьяволу.

Увлекшись, он потратил целых двадцать минут на вступление, много раз переделывая описание «швейцарского рая», куда должен был впоследствии явиться из преисподней черт.

То и дело, он, будто художник, поднимал из-за компьютера взгляд и сметрел на русских.

Чиновник за столиком у променада был одет в мятый костюм, - со столь же мятой под ним рубашкой, с галстуком немодного покроя, топорщившимся из-под заколки нелепой синусоидой. Вещи, очевидно дорогие, совершенно не шли ни его фигуре, ни жаркому дню, ни друг другу, - ни, тем более, красному, носившем следы пьянства лицу человека, нелюбопытные глаза которого напоминали глаза рыбы, давно лежащей на прилавке и задохнувшейся.

На женщине было черное коктейльное платье, с глубоким вырезом на спине и груди. Дополняли туалет взбитые букли, бардовые губы, и тяжелые, раскачивающиеся при поворотах головы серьги.

Вели супруги себя, очевидно, в соответствии со своим пониманием достоинства и стиля - не улыбались, держались за столом прямо, не разговаривали.

- Sans doute, un fonctionnaire, – фыркнул Максим, - Un roublard avec sa femme. Mais quel’airе!

В этот момент у их собственного столика что-то случилось.

- О, господи! – она схватила его руку.

Лицо мальчика, - лет восьми, - загорелое до выдубленности, одутловатое, некрасивое всплыло вдруг, словно морское чудовище из-под воды, из-за кромки скатерти. Толстая кожа, взрослый рот, измазанный слюной… Глаза ребенка смотрели из-под набрякших век неодобрительно и тупо; взгляд их был такой, словно садилась батарейка в фонарике.

Она перевела дыхание.

- Qu’est-ce qu’il y a, mon petit?

Мальчик посмотрел на нее, словно Луна с мутного неба на темную землю, помял толстыми пальцами край скатерти и неловко пошевелил толстыми губами.

Смотреть на больного ей было неприятно, будто на грязь на платье.

- Не обращай внимания, - тихо сказал ей муж. - Он сейчас отойдет. Вон, его мать. Иммигранты-поберушки. Он просто отбился.

- Мм-мы, - промычал мальчик. - М-мы-ы...

Словно надутые воздухом руки в молочно-белых пятнах поднялись и потянулись к ней.

Она отвернулась, закусила губу и стала смотреть на озеро.

Ей больше не хотелось говорить по-французски, изображать из себя швейцарку и произносить остроумные слова о прозе мужа.

- Все, он уходит.

Еще несколько секунд она подождала. Потом снова посмотрела.

Мальчик отходил. Вдруг он зацепил ногой за ногу, чуть не упал, тяжело оперся на косолапую ступню, потом замер на несколько секунд в нелепой качающейся позе. Лицо его повернулось к ней профилем, он снова замычал что-то.

Максим потрепал руку жены.

- On va adopter, comme tu voulais.

- Да.

Она опустила взгляд.

Он крепко сжал ей руку и заглянул в глаза.

- Ты же не хочешь, чтобы было… так?

Она промолчала.

Они жили в Швейцарии уже несколько лет. Оба на родине тяготились пустотой своих занятий. «Я занимаюсь не тем, - признавалась она мужу в Москве. - Жизнь проходит. Сколько можно менять одни цветные бумажки на другие?» – «Мне надоели эти рожи, вылезающие из Бентли, с их стрессом из-за жен, любовниц и денег», - отвечал он ей.

Все это теперь закончилось, закрылось. Ничто из той пустоты, что погнала их из России, не должно было перейти в новую жизнь.

В Швейцарии они были никому не известны, почти забыты на родине, то и другое переживали тяжело – пытались найти себя, «изобрести себя заново» – он в писательстве, она стала заниматься живописью. Его никто не хотел печатать, ее рисунки были плохи. Денег хватало. Оба ждали чего-то нового, привыкая к пустоте и даже постепенно находя в ней своего рода удовольствие.

Она погладила мужа по руке, - как будто вытирая грязное пятно. Через силу улыбнувшись, спросила:

- Так ты говоришь, что счастье русским недоступно. Почему же?

Он откинулся на стуле.

- Vois-tu, les Russes manquent…

- Говори по-русски.

Он словно переключил что-то в себе и сделался вдруг гораздо живее.

- Вечная наша проблема – это… Как бы, понимаешь, ощущение отчужденного счастья. Ощущение невозможности счастья для себя.

Она слушала его, но краем глаза все смотрела на больного ребенка, который, все еще не найденный, бессмысленно блуждал по веранде.

- Ты понимаешь? – он склонлся к ней.

- Почему они не выгонят его?

- А? что? – не понимая, он вытянул шею, потом, понял и нетерпеливо поморщился, - Да оставь его, Бог с ним. Ты слашала, что я сказал?

Ее тонкие пальцы потрогали изгиб ручки кофейной чашки.

- А мы не заслуживаем счастья?

- Не заслуживаем, - он облегченно улыбнулся, - На земле для нас есть только наказание. Voila наше счастье. А если вдруг окажется, что русского не за что наказывать, так он попросит, чтоб его наказали за все грехи мира. В каждом, в каждом из нас, в ком хоть частица ума – Христос! Скрытое желание, чтобы его распяли и тем самым осчастливили. Потому и… - он кивнул на столик, за которым сидели деревянные чиновник и его жена, и понизил голос, -…эти.

- Но они тоже русские. Они что же, не хотят, чтобы их наказали?

- Они тоже ъотят, - улыбнулся Максим, - Презумпция вины. Родион Раскольников идет и покупает себе топор. Но только, прежде чем покаяться, эти возьмут у старухи ценности и всласть на них погуляют. Преступление и наказание срастаются в один ком сладости. Вот наша национальная идентичность.

Ветер ласково пошевелил кудри на его лбу.

- Какой кошмар, - пробормотала она.

- Да, да,– продолжил он увлеченно, - За века мы убедили себя, что счастье на земле нам не положено. La qualite de vie! – он всплеснул руками, - Глупость! Для русских важна – la qualite de mort!.. Tiens. C’est bon.

Он нагнулся было к компьютеру, чтобы записать каламбур.

- А мы с тобой?

Непонимающий взгляд:

- Мы? Вечные странники. Туристы. Отлетевшая от костра и потухшая искра.

- Я не о том. Мы можем быть счастливы?

- А ты не счастлива?

Он внимательно посмотрел на нее, потом понял, снова аклонился через стол и взял ее руку в свою.

- Милая, зачем ты мучишь себя? Помнишь, в феноменологии… Да, к черту… Мы с тобой решили. Мы рациональные люди. Риск слишком велик.

- Доктор сказал, что есть шанс в двадцать процентов родить здорового ребенка, - сказала она бесстрастным голосом.

- Двадцать процентов… - он горько улыбнулся, - И восемьдесят процентов... - не оборачиваясь, он неопределенно помахал кистью руки в ту сторону, где мать в пестром тряпье забирала с веранды больного мальчика.

Она опустила голову.

- Нет, не хочу.

Он кивнул и погладил ей руку.

- Удочерим девочку из Китая, как хотели. Нам с тобой надо настроиться только на наше счастье – пусть оно будет не такое, как у других… Вселенского счастья, единого для всех, в которое верят русские, нет и быть не может! Есть ступеньки лестницы… Теория малых дел... Только наша с тобой qualite de vie…

Она встряхнула головой.

- T’as sans doutte raison. Pardonnes-moi, ce gosse m’a pris a contre-pied.

Красивые рыжие локоны ее на миг приподнялись и снова опустились, расположившись на голове примерно в том же порядке, в каком лежали до того.

Она вынула из сумочки круглое зеркало и, придав лицу то особое выражение холодной презрительности, какое женщины принимают, собираясь взглянуть на свое отражение, посмотрелась в него.

В тот же миг лицо ее вздрогуло от отвращения.

По шее, пытаясь перебраться на волосы и то и дело останавливаясь и привставая тельцем, ползла жирная белая личинка. Насекомое быстро и деловито вращало маленькой головкой с двумя черными рогами. Мертвыми точками сидели по сторонам головы бусины его глаз - голова эта в увеличивающем зеркале казалась огромной.

Она вскочила, вскрикнула так громко, что все обернулись на нее, зашлепала себя без разбора и стеснения, словно горела в огне, по рукам, по платью, по шее, по волосам…

Личинка уже давно была сбита на пол и пропала. Муж обнимал, успокаивал ее, она вся тряслась и только повторяла:

- Уйдем … Уйдем отсюда сейчас же, прошу.

09.2015

Tags: 

Project: 

Author: 

Год выпуска: 

2017

Выпуск: 

8