Александр БЛИНОВ. "Пророк". Рассказы

                           

 

ДЕПАРТАЦИЯ

Когда Он уже прошёл достаточно по дорожке Люблинского парка, плотно обсаженной цветущими черёмухой и рябиной. Источающими тот горьковато-сладкий запах, от чего в горле саднило и было немного больно наступать на эти маленькие белые цветочки, усыпавшие свежий, ещё парящий асфальт под его ногами. Он наступал, и раз, из-за кустов, с боковой аллеи, выкатился тип в больших солнцезащитных очках на инвалидном кресле.

Голова человека в кресле была резко вывернута в его сторону.  На типе был бежевый свитер, панама и узкие, лососёвого цвета брючки.  «Странное сочетание, – ещё подумал Он. – Хлыщ». Хлыща в инвалидном кресле катила красивая статная женщина лет сорока в  строгих чёрных очках.  «Стюардесса», – определил он про себя. Голова женщины была вывернута в его сторону.

Поравнявшись с ним, в месте, где боковая дорожка делает небольшой уклон в сторону улицы Шкулёва, женщина с силой вытолкнула вперёд коляску. Тип в инвалидном кресле, не переставая глядеть в Его сторону, катился под уклон в сторону проезжей части, где и был сбит летевшей на большой скорости красной Тойотой с затёртым номерным знаком 78 региона. Насмерть.

– Раздавлен. Отброшен вследствие сильного удара в грудь на решётку парка, где и скончался, насаженный на чугунные прутья, как жук в гербарии, в конвульсиях и страшных муках. Коляска несчастного была продана  за 378 евро, со скидкой, по объявлению в интернете… – скороговоркой, тщательно проговаривая слова и, продолжая двигаться следом в сторону Шкулёва, сообщила женщина в очках и скрылась.

Столь неожиданное начало вечера могло и насторожить, если бы его чувства не были столь истомлены запахом цветущих деревьев, мать-мачехи, подгузников маленького шалуна, подхваченного бокастой мамашей. – «Смотри Васенька, вон какой дядя дулацёк…» – и Он поспешил на Тверскую, где в это время суток у фонтанов, за спиной бронзового поэта, так любят фотографироваться маленькие японки, отчаянно принимавшие на своих прелестных кривых ножках, как у путти, три позы:

 

позу грустной цапли – позу Нгу;

позу весёлого соловья – Нчи;

и позу Джау, позу ленивой лисицы, лающей на полную луну.

 

С этим чувством и ещё странным беспокойством, что закончилась  его виза: «Какого рожна, – думал Он, спускаясь на станцию Волжская.  – Я тут навечно», – он просунул деньги в прорезь окошка метрополитеновской кассы:

– На пять поездок, пожалуйста.

Полная в окошке, на бейджике «Ольга Петровна», – протянула одноразовый и сдачу.

– Так вам будет удобней, – широко улыбнулась она золотыми коронками. – Уж поверьте…

Он доверчиво взял «одноразовый», поскольку всегда, особенно в минуты душевного надлома, доверялся этим в окошках. Особенно скрытым по пояс. Были среди них и любимчики. К ним относились носатая на Ногина и «Ольга Петровна» на Волжской.

Эти люди были из другого, отчужденного от него мира, суккубы, знающие нечто –  ему неподвластное. В них была роковая тайна. «Вряд ли это вообще люди», – думал он, тревожно рассматривая аккуратно выстриженную некрасивую головку кассира, неловко насаженную на мясистый огромный торс, как у китайского фарфорового болванчика. Что там под столом? Возможно, у неё и ног нет, а под столом влажный упругий рыбий хвост земноводного? Она же не ногатая, чтобы глупо встать и оголиться, словно трепещущий моллюск, вывалившийся из раковины…

Последнее время эти, с ногами, вызывали в нём всё больше недоверия.

Они метались, дёргались, постоянно перемещая свои тела впереди смысла.

Суть разбегалась от них, как круги по воде пруда от водомерки. Эти перемещения они в основном и определяли за «цель жизни».

Он полагал, что будь люди полновесными грибницами, размножавшимися спорами, в том бы было больше пользы и толка. (Последнее время он мало в чём был уверен, хотя ограниченные возможности и подвижность полагал за добродетели...)

В этой связи особенно ненавистны ему были циркуленогие женщины подиума с обычно ущербным детским недоразвитым тельцем. Им он предпочитал  женщин неолитических пропорций: коренастых, низкожопых, устойчиво ставящих крупную ступню на Землю: одну, подумав, другую.

Поэтому и к людям на колясках Он испытывал особую симпатию и доверие. Трогал его и эротический план отношений с обезноженными, но, боясь быть обвинённым в извращениях и сексопатологии, он не решался делится этим с его ногатыми подругами…

Хотя иногда и связывал им ноги, так, из шалости. Обычно это пугало, и Он не злоупотреблял подобной практикой. Хотя, втайне, хотел бы иметь двух-трёх опрятных женщин на колёсах...

Иногда ему даже казалось, что эти, в креслах каталках,  посланцы других галактик, призванные спасти нас, ногатых, от господства мирового зла. Но тему эту, как неловкую и щекотливую, не развивал…

– Так что у нас с инвалидами, извините, – Он неловко подсунул голову к щели кассы. –  Хорошо у нас с инвалидами, – заученно ответила Ольга Петровна.  – Покойно. Вот, пандусы обустраиваем. – Он кивнул. – Они, знаете ли, моральное лицо нации… – Лицо «Ольги Васильевны» приобрело елейно благостное выражение. – Если хотите… Лакмусовая бумажка нашей  полноценности. Если хотите, – она доверительно наклонилась к окошку, – тест нации на беременность…

 – Как это, – отстранился Он.

– Да так, – кассирша покосилась на фиолетовый метрополитеновский билетик: – Как гриб белый в лесах перед войной прёт, а бабы мальчиков родят… Некогда мне. На поезд опоздаете, мужчина. Вон он уже глазёнки из туннеля таращит. С Богом.

В переходе с Пролетарской на Крестьянскую заставу краем глаза он выцапал восточную  девушку на смятых картонных коробках, прижавшуюся спиной  к белой мраморной колонне. Девушка, в плюшевых бордовых шароварах и туфлях с загнутыми вверх носами, смотрела на него печально раскосыми глазами и, слегка пошевеливая культёй, торчащей из засученного рукава лазоревой кофточки, протягивала за милостыней несуразно большую её хрупким пропорциям натруженную мужскую руку. Он тревожно поискал глазами коляску и с облегчением протянул деньги.  Девушка суетливо перекрестилась.

Вышел на Пушкинской, прошёл к фонтанам, опустился на скамейку и теперь любовался фотосессией японок и тупо таращился по сторонам.

«…Глаз его, прыгая по московскому вечеру бойким воробьём, создавал то дрожащее ощущение пенки над чашкой капучино, в которое хочется щекотно погрузить лицо, боясь  коснуться тревожным кончиком языка горячей жижи... – громко продекламировал парень с ирокезом на соседней скамейке, уткнувшись в смартфон… – вставляет Змей, да…»

– Бля, прикинь! Эта дура хочет, что бы её встретили… – пялился второй, глядя в гаджет. – Пойдёшь, Фуфел?

– Чо, я чмо, – отстранился с ирокезом. – Сам иди… – оба уткнулись в смартфоны.

Минут через двадцать подошла малолетка в капюшоне и плюхнулась между пацанами.

– Эти чудные московские вечера, когда неслышны в саду даже шорохи, – Змей заржал, – и случай подсовывает тебе события и людей и они катаются в голове и гремят, словно обтёсанная волной галька в прибое, и ты наступаешь торопливо голой боязливой стопой, и больно и щекотно разом, –  стриженный под ноль цыкнул слюной на асфальт и прижался голой башкой к лифу девушки. – Не стучит ни фига. Нет в ней любви, Фуфел, хочешь послушать?

Толстый ловко, как игрок американского футбола базу, обежал парочку и прильнул башкой с ирокезом к груди в капюшоне. – Н-е-е-а, нет в ней, Змей, в суке, любви к нам, простым пацанам.

– Дураки вы, – хихикнула в капюшоне. – Я ангела полюбила… – Сидевшие по бокам вскинулись во фронт и согнулись пополам, давясь смехом.

– Крысу – ангела. Козла этого, рокера? – выдавил с ирокезом.

– Нет. Крыса идиот. Я херувима люблю... Он ко мне на малюсеньких ножках подкатывает, как у этих, кивнула на японок у фонтана, только ещё меньше, как у грудников – и, сделав фигу, пошевелила большим пальцем – на таких… – По бокам заржали.

– Да! И он всё делает получше вас – идиоты!

Из кустов за их спинами с грохотом вылетела инвалидная коляска с жадной наездницей на коленях у типа в очках. Оба были голые. Девица в последний миг соскочила и растворилась в толпе, а коляска с размаха с хрустом хлопнулась о мраморную чашу фонтана. Тип из коляски, смешной тряпичной куклой, кувырнулся в воздухе и, упав лицом в воду, замер.

Следом в воду фонтана, подняв юбку так, что заголились красивые фигуристые ноги в колготках цвета перьев брачующихся фламинго, вошла женщина в строгих чёрных очках. Она ловко перевернула тело, изящно достала из лифа соломину для коктейля, стянула зубами упаковку и, вставив в неловкое место утопленника, в три приёма высосала бывшего инвалида до размеров небольшой куклы. Подхватила подмышку, вылезла из фонтана и со словами:  «Фокус покус, фокус покус…» – глядя на Него и оставляя мокрые следы, исчезла в сторону Тверской.

 Между тем, как и было договорено, его друг Лёвка шёл к нему по длинной улице Петровка с твёрдым намерением пересечься у бронзового поэта с раскинутыми руками и шестиструнной за спиной, привычно пронзительно глядевшего в московское небо немного выше вывески Lee Coop над мясным рестораном TU BOH.

Он выдвинулся навстречу.

Девушка, отчаянно  татуированная двумя драконами на ляжках, извергающими розовое и желтое пламя, прошла в голубом платье в сторону Дмитровки в сопровождении двух молодых людей, один из которых, в серой шляпе с маленькими полями, показался ему знакомым. Другой, в элегантной бордовой коляске – нет.  Следом, по боковой дорожке торопливо шла его «стюардесса»...

Неясно отчего эта «девушка с драконами» стала последним недостающим пазлом, как иногда чей-то окрик или случайно брошенный взгляд незнакомца меняет вашу жизнь и  тогда все эти события, не связанные между собой с первого взгляда ни ритмом, ни смыслом, ни тем, что принято называть плазмой духа, образовали в Нём некое внутреннее движение смыслов, как напряжение, приложенное к обоим концам медной проволоки, выстраивает в ней разнополярные диполи в цепочку. Один за другим. Как страх людей  в унылую очередь за гробом с покойным. Он почувствовал себя насекомым, застывшим в куске янтаря. И теперь крутил этот безразличный камень, рассматривая себя словно в витрине сетевого гипермаркета. – «Мужик, ты попал...»

Поэтому, когда тип в сером костюме за столиком «Чайхана №1», по Страстному, выпустил ему в лицо, через листья искусственных рододендронов  в жёлтых ящиках, ограждающих кафе, пахучую струю табачного дыма, он подумал: «Тогда тут  должны быть колёса…» – и, пытливо просунув голову сквозь колкий куст вечнозелёного, увидел два крепких чёрных литых колеса по обеим сторонам инвалидного кресла с типом, курящим кальян.

– Мать твою! – Он резко отстранился, пропуская, впритирку с собой, с рёвом вынырнувшего из перехода под Садовым рокера в кожаной косухе, на чёрном сверкающем Харлее. Тип с маха, с гадким хрустом, вдавил инвалида в стену, как жука подошвой в асфальт, и теперь смотрел на него.

«Теперь пошла тётка в чёрных очках… – Он крутил головой. – Похоже, тётка косила…»

– Ангел, – тип в косухе вскинул в непопулярном приветствии руку. – Вам записочка – и, выхватив из отворота помятый конверт, сунул ему в руки. – Почта, блин, России... – С рёвом дал задний ход и исчез.

– Чёрт побери, – думал Он. – Этак нас совсем без инвалидов оставят. Тут космическое зло враз и нагрянет... и  распечатал: «Ждем в шесть, на переходе Кузнецкого и Дмитровки. Приходите с другом. Инспектор». – Он покрутил конверт, понюхал и сунул в карман.

За спиной раздался топот и визг: недавние любительницы фотосессий у фонтана выстроились в каре напротив бывшего казино и разом задрали футболки: «Руки прочь от  наших ангелов», – прочитал он надпись из больших букв по латыни на девичьих животиках. – «А это зачем?..» – вздохнул и продолжил путь к другу.

А тем временем друг Его, Лёвка Шербельман, был настроен игриво и сентиментально. Что-то мурлыча под нос, он двигался по бульвару и, делая в стороны  гибкие выпады, отщёлкивал бадминтонной ракеткой жёлтые головки мать-мачехи.

– А вот так я вас, а вот так, – приговаривал Лёвка и напевал какую-то дикую смесь из своих пьесок. (Лёвка был модный в этом сезоне либреттист: «…Нарасхват, Саня, без продыху», – и старый бывалый бадминтонист разом.)

– Саня, – сказал Лёва, отщёлкнув очередную головку, и, плотоядно наблюдая, как густой тягучий сок выдавливается из обезглавленного стебля. – Ты знаешь, с какой силой волан отскакивает от ракетки мастера.

– Нет, – сказал Он.

– С офигенной, – сказал Лёвка. – Если я, к примеру,  в твой глаз зафигачу, тебя сразу в Боткинские увезут. Тут рядом. Там уход хороший. 

– Нет, – сказал Он. – Обойдусь. Тут и без тебя проблем по горло. Скоро совсем без инвалидов останемся.

– Как хочешь, – загрустил Лёвка. – А инвалидов я люблю. Они несчастные. – Мы куда?

– На Кузнецкий, – сказал Он.

– Пошли. –  И Лёвка неуловимым  движением, как самурай меч в ножны, задвинул ракетку в большой кургузый рюкзак за спиной.

Женщину в очках он заметил ещё издали.

Она стояла у перехода и внимательно наблюдала за музыкантом в инвалидном кресле у бара «Гадкий койот». Музыкант, в ля миноре, занудно, раз за разом исполнял на флейте «Шербурские зонтики» и тревожно всматривался через витринное окно на гарцующих на стойке девушек.

– Зайдем, – Лёвка поправил рюкзак.

– Без вариантов, – сказал Он, оглядев в витринное стекло их  парочку. – Фейсконтроль жёсткий. – К тому же нас ждут. И кивнул в сторону женщины в очках у перехода.

Подошли.

– Караулите? – все посмотрели в сторону уличного музыканта.

В очках неопределённо пожала плечами:

– Да так…

– Познакомьтесь, мой друг, известный московский драматург Лев Шмельдерсон.

– Наслышана, – улыбнулась женщина. – «Нарасхват»… – Лёвка насупился.

– А чего наших инвалидов-то кокаете, – перешёл Он ва-банк.

– Да Ангелы это, –  улыбнулась женщина, снимая очки и щуря от солнца карие лукообразные глаза Моны Лизы. (Итальянка, догадался Он, из Никотеры, терракотовая паллацио по виа Пьяве, третий дом от угла... Там все такие…) – Шалуны.  У них, знаете ли, ножки эти по ненадобности недоразвиты: маленькие и кривые. Она сделала «козу», смешно и жутко шевеля гибкими красивыми пальцами с алым маникюром, стала «прохаживаться» туда–сюда у самого его носа. – Как у путти. И в перетяжках. Как такими походишь? Вот и катаются, шалуны, на колясках от собеса. Пообжились, пообтёрлись, отхарчевались: одним словом – очеловечились. Породу портят. Вот мы и подчищаем. А с инвалидами своими сами разбирайтесь. Не до них.

– А чего так жестко – то?

– А как? Мы и так, и этак. Мол, иммиграционная политика изменилась, депортируем. А они ж шалуны. Капризничают. Нравится им среди вас. Тут Зла много. А Зло ведь как хлебный мякиш – всем охота. Ангелы – они же Зло, как грибы плесень жрут. Вот их и развезло. Отяжелели, летать разучились. Видны стали, проступили,  как даггеротип в ванночке с проявителем. А должны быть прозрачные, на просвет. Вот. – Она сунула мне под нос свои солнцезащитные очки. – Гляньте. – В очках пялилась на меня и кривлялись жуткая морда. Слева плакала, справа смеялась. – И потом, они ж бессмертные. – Одела очки. – Смерть для них, как подзатыльник. На пользу… Вам в детстве подзатыльники давали?

– Нет, – Он инстинктивно огладил свою голову.

– То–то и оно, что «нет», – вздохнула в стильных очках…

– И что, все инвалиды – ангелы?

– А Вы мне нравитесь! Не все. Есть проблемы. Но мы работаем… и сделала рукой кому-то знак за его спиной. Сзади, шипя гидравликой, обдал его волной жаркого железа и встал восьмиосный чёрный трейлер с голубой надписью во весь борт: «Перевозка ангелов».

Из кабины выскочил огромный сизый сарацин в оранжевом комбинезоне, ловко вытолкнул из чрева машины пандус и теперь спускал по нему сверкающую никелем чёрную инвалидную коляску. Другой сарацин, напарник,  уже шёл к ним, постукивая стальной битой номер шесть для игры в гольф по розовой, как  перья фламинго, ладони и косился на его лодыжки…

– Какого хрена, – тоскливо подумал он.

– Это хорошо, что Вы с другом пришли. По-человечески. Есть кому проводить… – вздохнула «стюардесса».

Он сидел в коляске и, подвывая от боли, тупо наблюдал, как его перебитые ноги, словно сами по себе, становятся кривыми и короткими, как у младенца, куртка на спине начинает топорщится, точно её что-то распирает, и две девушки в розовом, на переходе, пережидая поток машин по Дмитровке, слушают что-то в одних жёлтых наушниках на двоих, весело смеются и размахивают руками в такт мелодии.

– Сань, – катил его и талдычил в спину Лёвка, – а если я во втором акте в «Дьявол и психотерапевт» реплику приглушу? У дьявола? Как тебе?..

Он не зло оттолкнул Лёвку и, с силой, неумело напирая на прорезиненные колёса, нырнул в ревущий поток машин, весело покувыркался и, заваливаясь на левое крыло, пошёл в вверх, в сторону Китай-города.

Оглянулся. На переходе Кузнецкого и Петровки стояли две крохотные фигурки: одна высокая – женская, другая низенькая и толстая, с большим нелепым рюкзаком за спиной – мужская.

Женщина держала в одной руке солнцезащитные очки, другой махала  ему и весело смеялась.

 

ПОЛХРЯКА ФАБИО ИЗ ФАЗАНО

Мужчина с красным натужным лицом в красном плаще с капюшоном тащил на закурках половину разрезанной вдоль свиньи. И пел.

Огромное тело свиньи колыхалось в такт его шагам по щербатым плитам мостовой городка Фазано.

Волосатые рука  синьора в красном придерживали одну переднюю и одну заднюю лапки свиньи, как держат хрупкую детскую ручку.

В отношениях человека в красном и свиньи было что–то трагически щемящее, возвышенное, выходящее за рамки обыденного, как отношения палача и жертвы: они любили друг  друга. 

Ещё человек с красным лицом любил деву Марию, любил свою работу мясника, любил свой город.

И эта половина свиньи не грустила: она ласково тёрлась о щёку господина своим освежёванным телом и любовно покряхтывала; игриво подпрыгивала на могутных плечах и тыркалась одним глазом по сторонам:

 

подмигнула брутальной барменше Джулии из бара Saco Caffe напротив. (Барменша вполне могла бы  содержать один-два притона бл…дей, приторговывать чёрными малолетками и наркотой где-нибудь в портах Лаоса);

задержала взгляд на двух лысых красавцах за соседним столикам с длинными тонкими сигарками и бутылочками пива Дриер:  в одинаковых лазоревых поло и розовых шортах, подчёркивающих их красивые загорелые ноги – браво, свинья;

лениво скользнула по вечно сидящей у своего модного салона Венченце&Кармелла высохшему  тортильему лицу старухи Кармеллы, обвешанной с ног до головы кольцами и браслетами, гремящими на ней, как созревшие фисташки на ветвях в ветреную погоду;

проводила розовую спину Пеппи, отъезжающего на салатовой Веспе;

и уставилась на меня…

 

– Ты кто? – тяжко выдохнула свинья. Зачем тут?

 Я замялся: «Рассказывать свинье биографию и про свою далёкую северную страну – не катило… Да и похоже…» –  присмотрелся я, – половину свиньи это не особо и тревожило...

Bondjorno, – кивнул я, – Suino (Свинья по итальянски – вспомнил я).

Bon, – ответила мне полбашки: похоже, вторую часть  слова знала отсутствующая половина головы.

Facaldo (жарко), – сказал я и для убедительности выхватил газету у сеньора за соседним столиком и стал обмахиваться.

Fa, – сказала свинья и манерно пожала плечом.

«Пар костей не ломит», – хотел пошутить я, но не решился, рассматривая её белый, аккуратно разрубленный хребет: похоже, между мной и половиной свиньи что-то  складывалось…

Рядом двое красавцев в шортах разом потянулись взглядами к, с веснушчатым носиком, плывущей по хрустким от жара известнякам улицы.

«Немка или из северных итальянок», – думал я, рассматривая четырёх богинь, вышагивающих, в стёклах их больших солнцезащитных очков, в своих обтягивающих розовых лосинах, инкрустированных стразами и гепардовой расцветки короткой, до пупка, с першингом блузки. Чётко, как кремлёвские курсанты на плацу.

И, когда я повернул голову обратно, моей разрубленной свиньи уже не было и в помине: выбор это жестокая вещь, особенно если касается разрубленных свиней.

Хотя возможно, это был и хряк: хряки вообще ранимые существа…

Да, скорее всего, это и был хряк – ПолХряка Фабио из Фазано.

                                                    

ПРОРОК

На выходе из Conforama, сетевого гипермаркета, расположенного на выезде из южного итальянского городка Фазано, в центре каменной чаши фонтана за 3300 евро, блаженно раскинувшись, лежал человек.

На жаре в сорок.

И спал.

Огромный сарацин.

С лицом, обмотанным арафаткой.

Внезапно тип вскидывался, как сомнамбула, в позу «по-турецки», и  начинал полушёпотом, потом всё громче и агрессивней и в конце концов истошно вопил, как оглашенный.

Агрессивно артикулируя и поднимаясь в тоне на последнем слоге фразы.

Как мулла на минарете.

Минут пять.

Потом замирал и, не переставая раскачиваться, обматывал голову платком и падал навзничь.

И засыпал.

Хотя гортанная архаичная речь и манеры орущего из фонтана и завораживали, но отчего–то любопытных не собирала.

Возможно, яростно сверкающие оливы глаз, окладистая борода, перламутровые ровные зубы, хорошо сидящие дорогие джинсы и лазоревая футболка с логотипом «DAYMEN»,  разом, вызывали недоумение и чувство подвоха.

Не знаю.

Но прохожие сторонились.

– Возможно, это новый пророк Мухаммед и он хочет открыть глаза миру, – размышлял я,  сидя в тени пальмы, обвешанный как рождественская  ёлка дешёвыми товарами с распродажи.

Возможно, у него у него в Сомали или Ливане в пяти шести оазисах остались некормлеными двенадцать жён с детьми:

 

– в оазисе Бен Аляй, что означает «Твои нежные руки не знают покоя, дорогая» несчастные Зульфия, Тарифа;

– в оазисе Аль Сум Ин – «Мёд твоих уст на закате» – хрупкая Рахиль;

– в оазисе Осман Бель Куль – «Нежный аромат твоей розы» и Аль Кур КуРум – «Твои глаза, полные луны» – безутешные Клава  Никитична Пронина и Веерка Курысь с гражданским мужем Петей.

 

И у каждой на руках по выводку глазастых большеголовых детишек, которых с большим удовольствием за гроши усыновляют толерантные европейцы.

Хотя, возможно, это и просто псих или обкуренный араб с очередного баркаса,   которого выловили баграми, как тунца из воды, сердобольные итальянцы где-нибудь у острова Лампидуза и поместили в резервацию. На карантин. А сарацин сбежал.

Вокруг, на парковочной площадке, суетилось ещё несколько арабов:

 

Двое выковыривали отмычками тележки супермаркета из–под навеса и предлагали взять их желающим за евро: заискивающе глядели в глаза и протягивали розовые, как кожа фламинго, ладони. Пожилые сеньоры соглашались;

Ещё два араба выстукивали тыльными сторонами гибких красивых ладоней из пластиковым мусорных бачков,  зовущие архаичные ритмы: из голубого – для сбора бумаги и розового – для стеклотары.

 

Возможно, это ученики того, из фонтана... и они тоже побросали на своей родине работу, семьи, несчастных, обмотанных хиджабами подруг и пошли следом за своим учителем… на чужбину… А может, они  и сами по себе… Не знаю.

Народ шарахался и плотнее прижимал к себе сумки и портмоне.

Я тоже заспешил к своей арендной Ланче: пророк пророком, но пока признают, распнут, вознесут и канонизируют – много воды утечёт… и с арендными машинами надо быть повнимательней.

Араб в фонтане снова сел…

Италия – станица Должанская (июль – август). 2014 год

 

Tags: 

Project: 

Author: 

Год выпуска: 

2014

Выпуск: 

9