Александр БЛИНОВ. Чудесные избавления (продолжение)

                             

ЧУДЕСНОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ  МЕНЯ ПЛОТНИКОМ

ИОСИФОМ, ПРИСЛАННЫМ  ФАРФОРОВЫМ

ХРИСТОМ, И ДЕВОЙ МАРИЕЙ,  ЯВИВШИМИСЯ

МНЕ У КАДКИ С ПАЛЬМОЙ НА АВТОЗАПРАВКЕ

ПОД РОЖДЕСТВО

 

Если бы: не презепе в местном костеле Сан Систо; не голубые звёзды над домами, прилепившихся к склонам гор архаичных городков; не рождественские мелодии из репродукторов, разъезжающих машин – ни что не напоминало бы  о близком Рождестве в Калабрии:  жара, всё цветёт.

Мой арендный Ситроен, шурша колёсами, кружил по серпантину между Никотерой и Йопполо. Острые серебристые листочки олив сверкали на солнце, как стайки рыб искрятся чешуйками в прохладных водах марины, то и дело распахивающейся за очередным поворотом…

Взор услаждали цветущие кусты олеандра, набухшие фиолетовые клизмы плодов опунции, оливы, пинии, нелепые араукарии и странные деревья в огромных шипах и цветах, напоминающих розовые орхидеи, и с плодами, словно свежевынутый из черепной коробки, ещё влажный, пульсирующий мозг; весь в малюсеньких шипиках.

В этом экзистенциальном состоянии я и «крутанул » со «встречки», через две сплошных, на заправку (по нужде и выпить кофе). Неожиданно мне под колёса бросилась с пронзительным лаем маленькая мерзкая собачонка.

– Мать твою, – я вдавил в пол педаль тормоза и повис на ремнях безопасности, как парашютист на стропах. Справа раздался жуткий визг тормозов. В метре от меня пролетела с перевала незамеченная мной  громада восьмиосного шеловского бензозаправщика.  Водитель,   высунувшись из окна кабины по пояс, эмоционально артикулировал и кричал, беззвучно, по-рыбьи разевая рот. «Маленькая мерзкая собачонка»  разом пропала, как и не было…

– Чао – крикнул  я и, приветливо махнув водителю рукой, продолжил свой путь, разумно полагая, что  «…пути наши неисповедимы…» и предопределены небесами.

Въехав на заправку, я припарковал машину у кадки с пальмой и предался размышлениям о промысле Божьем, проблемах арабов в северной Африке и «Маленькой мерзкой собачонке», спасшей мою жизнь.

Будучи человеком, привыкшим во всём полагаться на проведение, я с интересом наблюдал за двумя рабочими в желтых комбинезонах, которые несли что-то тяжёлое, пятясь от бара. Рабочие подошли и поставили у кадки с пальмой фигуру Христа, как раз, напротив меня. Обтерли тряпкой и ушли.

Ситуация усложнялась: теперь к «Промыслам Божьим», арабам, «Маленькой мерзкой собачонке» и шеловскому бензозаправщику –  присоединился Христос.

Христос как Христос. Мне по пояс. Прямые льняные волосы, острая бородка, покрашенные лазурью глаза, разверстая грудь с алым сердцем и лимонными лучиками по бокам – это любовь к людям.

Не сомневаясь, что без Него не обошлось, я подошёл к Христу; потрогал – фарфоровый и холодный…

– Спасибо, - сказал я и машинально перекрестился три раза. Постоял…  Вспомнил, что у католиков в другую сторону и надо преклонять колено…

Зачем-то щёлкнул фигурку пальцем: раздался глухой стеклянный звук.

На душе стало неуютно и маетно.

Это наивное, чувственное детское восприятие в купе с частыми сменами настроений выдавали во мне душу тонкую и ранимую, но механизм происходящего пока был скрыт от меня.

Смущало и то, что Господь сам решил явиться предо мной (силами двух рабочих), не ограничившись одним актом спасения меня от аварии – «Возможно, меня ждёт большее испытание», –  обеспокоился я.

В бытность мою ребёнком я ощущал подобное, когда меня выцапывала одна из старух, сидящих гуртом на обшарпанных, венских стульях из  жэковского «Красного Уголка», у подъезда  московской «сталинки».

– Угомонись паскудник, тебе ж лучше будет, – шепелявила она, силком усаживая рядом,  –  посиди рядком, покуда мамка с работы не вертается и денег за потраву клумбы не даст, тогда и балуй – сколь хошь… а то, того и гляди, в колонию для малолеток упекут, хоша и из интеллигентов…

Между тем Христос  смотрел мне за спину, прикрыв от солнца миндалевидные глаза тяжёлыми иудейскими веками. Я повернулся: из подъехавшей на заправку машины вышла красивая молодая женщина в длинном чёрном платье, держа на руках белокурого ребёнка.

– Вроде немка, – рассуждал  я, – скорее, из северного Рейна – Вестфалии, там все такие…  А может, и нет…

Потом перевёл взгляд с «фарфорового у кадки» на ребёнка «у ложной немки» на руках –  «вылитые, как две капли… Похоже, все чудеса попёрли разом...»

– С чего бы это? – размышлял я.

За спиной раздался визг тормозов и, заходясь лаем, мне под ноги шуганулась  та самая  «Маленькая мерзкая собачонка».

– Вот, шалава, – крикнул, обернувшись один из рабочих, принёсших Христа  (им оказался знакомый Лёха, хохол-сезонник, работавший на заправке), – третий день малолитражка на трассе тормозит, что твоя проститутка. Доиграется…

Шерсть на собаке была вся в стружках, сбоку к колтуну прилип тюбик со столярным клеем…

– Похоже, под верстаком спит, в столярке, –  размышлял я, наклонился и осторожно отодрал тюбик от свалявшейся шерсти.

Теперь к «Промыслам Божьим», арабам, Фарфоровому Христу, Шеловскому бензозаправщику и «Мерзкой маленькой собачонке» присоединилась Дева Мария из Вестфалии, с младенцем на руках.

Кто ты, вопрошал я, сидя на корточках, и пытливо вглядываясь в смышлёные глазенки дворняги. Собака скалилась и рычала.

– Иосиф, – тихо позвал я, – Плотник…

Собачка, виляя хвостом, стала тереться о брючину.

– Ну, конечно же, Святой Иосиф явился ко мне в образе «Маленькой мерзкой собачонки» и спас меня от бензозаправщика! Святой Иосиф защитник рогоносцев, «Шведских троек», полковников госбезопасности, вдов водолазов, андрологов и обрезания.

– Но какого рожна Святое Семейство послало на «дело» бедного «Старика», – оставалось для меня загадкой… – Хотя Рождество… – думал я. – И если вспомнить предновогоднюю истерию, когда я, обвешанный сумками и низками туалетной бумаги,  месил снег с реагентами по Москве, шарахаясь от машин…

Но скудоумие и отсутствие воображения, коими я страдал сызмальства, отказывали мне в дальнейшем погружении в схоластику и теологию происходящего…

– Пошли, – сказал я собаке, – панини сегодня твой. – Поднялся с корточек и пошёл к бару. Собака, виляя хвостом, бежала следом…

Над входом в бар покачивалась Рождественская звезда из голубых энергосберегающих лампочек.

Я распахнул дверь и вошёл в бар – «Бонджорно, одно  капучино и одно панини с прошуто», – крикнул я бармену. – «Антонио, греть панини не надо!»

Я пил кофе, краем глаза рассматривал себя в зеркало, держал спину и размышлял о превратностях нашей жизни и над теми тернистыми тропами, коими уготовано нам идти судьбой: от рождения и до смерти.

Иногда против нашей воли. Аминь.

 

СЧАСТЛИВОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ МЕНЯ ОТ

ШИКАРНОЙ ПРОСТИТУТКИ ИЗ МАРОККО

И ПЯТИ ДОЧЕРЕЙ АФРИКИ СВЯТОЙ

ФАБРИЦИЕЙ В ОБРАЗЕ СУТЕНЁРА АНДРЕА

 

Еще метров за сто до поворота на Розарно с трассы S16, я подумал: «Ох, и хороша!»

И когда съехал на обочину шоссе, хрустя протектором по гравию, понял – «на все сто…».

Она сидела на ящике для сбора апельсинов, под усыпанным оранжевыми плодами апельсиновым деревом, изящно, как на хромированном вертящемся барном табурете, перед роскошной стойкой:  где-нибудь в казино Монте-Карло…

Её гордая точёная голова лежала длинной гибкой матовой шее, как пахучий кокос на великолепном блюде. (А не насаженная нелепо, тыквой на кол, как у нас, европейцев.)

Она смотрела куда-то вдаль, поверх всего, прикрыв, как сфинкс, свои миндалевидные раскосые глаза.

Её длинные, сильные, как у антилопы ноги были до бедер затянуты в чёрные лаковые сапоги, тонкой буйволовой кожи, выше ажурные колготки и ещё выше – маленькая кожаная алая юбочка, как набедренная архаичная повязка…

Под чёрной прозрачной блузкой упруго покачивались, при каждом её движении, две спелые острые ароматные дыньки.

У ног её валялись бесчисленные плоды  оранжевых мандаринов, как сонмы  звёзд у сандалий Всевышнего… (Апельсины в этой местности испокон веков собирают  проворные, как макаки, жители Африки, разъезжающие,  смешно расставляя колени, на розовых дамских велосипедах (их цвет) или их гуртом развозят  местные фермеры в тележках за трактором).

– Синьор, – говорили печальные глаза дочери Африки. – Жарко… Вы устали… Я могу скрасить Ваше одиночество…

Она приоткрыла сочные алые губы и, достав маленький розовый раздвоенный язычок, стала медленно им покачивать, словно кобра головой под дудку факира.

И я пошёл к ней, как бандерлог, тупо переставляя ноги, пока окончательно не упёрся в неё…

Ноздри мои жадно вбирали её дурманный,  мускусный запах…

– Суламифь, – сказала она неожиданно низким гортанным голосом и ткнула в себя длинным в перстнях пальцем – «пятьдесят евро». – Слово «Евро» она произнесла через «Э», видно «работала» в Черногории.

Я очнулся и проворно пошёл к машине, то ли размышляя  над непростой судьбой прекрасной, дикой страны Черногория, то ли за портмоне…

– Грациа, сеньор, – раздался вдогонку её гортанный голос. Я обернулся: рядом с ней стоял невесть откуда взявшийся выводок девочек малолеток в малюсеньких юбочках, на вид: от десяти лет – до тринадцати.

– Эй, сеньор, – кричала она, – мои дочери… –  Она шла певуче, как страус на своих ногах вдоль шеренги и, надавливая каждой пальцем на чёрную лобастую голову, словно играла на ксилофоне, произносила – «чинкванта, сетанта… ченто», поднимаясь в цене и по тону с уменьшением возраста.

Увиденное потрясло меня своей циничной, животной гармонией. Скорее всего это были не её дети, и ситуация стала отягощаться педофилией и детской проституцией…

Столь неожиданный поворот событий (плюс нервы, измотанные постоянными сменами ветров: с Широко на Трамонтан; бесконечным звоном колоколов окрестных соборов; беспорядочной стрельбой охотников (сезон на тетеревов и уток в окрестных болотах Розарно был в самом разгаре); резким стуком клюшек по мячу двумя англичанами, немцем и парой итальянцев с полей гольф-клуба, расположенных как раз  за нашей спиной)  совсем выбил меня из колеи и я был вынужден отказаться от столь заманчивого предложения Суламифь и, выкрикивая «НЕТ» на всех известных мне языках, спешно ретироваться к моему арендному Ситроену.

Неожиданно между мной и моей машиной припарковался потрёпанный розовый Альфа Ромео.

Из машины вышел огромный,  угрожающего вида Сарацин в черной борцовке и золотом распятье  на толстенной цепи. Сарацин шёл ко мне, отливая матовым чёрно-лиловым телом и поигрывая брелоком от ключей машины.

– Проблемы? –  спросил он меня по-английски. Я отрицательно мотнул головой.

– Энглези, дойчлен, францезе? – неумолимо, как День Страшного Суда, надвигался он, крутя брелоком…

– Классика, попал… – понял я. – Спёкся, как дешёвый фраер…

– Нет, – неожиданно для самого себя гордо сказал я. – Я русский, испытав необычайный прилив  великодержавного пафоса.

– Руссо, – заулыбался он, перейдя он на итальянский, –  пятьдесят евро – полцены, и нет у «руссо» проблемы…

Я порылся в кармане и дал ему десять евро; потом еще десятку, полагая сумму за подобный спектакль достаточной даже для московской Мельпомены.

– Грация, – он элегантно двумя пальцами в кольцах взял деньги и, скривив лицо, стал  печально качать головой и цокать языком...

Но поняв, что это всё, он ловко засунул деньги в задний карман, прекрасно сидящих на нём Леви Страус и протянул мне вялую, с розовой, как нежная кожица фламинго изнанкой ладонь, увешанную браслетами  – «Андреа».

– Вениамин, – отчего-то соврал я, стоял и глупо держался за его указательный палец с перстнем влажной рукой, от сложных чувств, роившихся в моём мозгу, и ещё от чего-то совсем неловкого…, но невольное участие в спектакле стоили той ничтожной суммы, рассуждал я, рассматривая татуировку на запястье Сарацина:  «Фабриция» – ало горело на латыни...

– Ну, конечно же, «Фабриция», а не какой, ни «Андреа», –  возликовал я. Зачем ей мотать своё Святое имя по обочинам европейских автострад. Сама Святая Фабриция пришла ко мне на помощь в образе этого огромного Сизого Сарацина-сутенёра.

Святая Фабриция, защитница: банковских служащих, девственниц, полицейских, вдов, гомосексуалистов, акробатов, китайцев и слонов пришла избавить меня от порока и спасти мою Душу всего за двадцать сраных евро, мать их…

Я шёл к машине, хрустя придорожной галькой, и размышлял о превратностях нашей жизни, и над теми тернистыми тропами, коими уготовано нам идти судьбой: от  рождения и до смерти.

Иногда против нашей воли. Аминь.

 

ЧУДЕСНОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ МЕНЯ ОТ

СОБЛАЗНОВ ПРЕЛЕСТНЫХ АНЖЕЛЫ

И РОЗИНЫ СВЯТЫМ ПАДРЕ ПИО В

ОБРАЗЕ  СТАРОЙ СЕНЬОРЫ НА КАТАЛКЕ

С БОЛЬШОЙ РОЗОВОЙ ЛЕЙКОЙ

 

Я сидел в баре городка Ромбиоло, пережидая зной,  под бело-голубым полосатым тентом и лакомился третьей порцией «Баба».

«Баба» подавала барменша Джулия в маленьких розетках,  до краёв залитых пахучим кубинским ромом.

То ли серпантин и пронзительный ветер на перевале, то ли ром и жара, но меня «развезло». Я сидел и тупо пялился на толстого жужжащего шмеля, купающегося в пыльце огненных настурций.

Настурции были высажены вокруг цветущих, по сезону, финиковых пальм, выбросивших дурманные, тяжкие розово-лиловые  грозди соцветий. Шмель проворно раздвигал ловкими, когтистыми лапками, обсыпанными сладкой пыльцой тычинки и пестика, и погружал в плоть цветка свой гибкий хоботок… Вытаскивал и… погружал снова…

Выскочившее из-за облаков истеричное осеннее солнце залило всё жарким теплом, как опытная женщина с избытком дарит последнюю любовь.  Джулия маялась по бару взад-вперёд, вздыхала, то и дело протирала сверкающую столешницу и оправляла скатерти столов так, словно это были хрустящие простыни большой итальянской кровати с распятием у изголовья...

Всё вокруг дышало мерзкой похотью и низкой страстью.

Ища поддержки своим бореньям, я с тревогой посматривал на фарфорового  Падре Пио в коричневой рясе, стоящего на соборной площади слева от входа в бар.

Святой, к досаде, был обсажен теми же плотоядными настурциями, с купающимися в них похотливыми шмелями… и у ног его, видимо забытая по оплошности, стояла большая розовая лейка с лилово красным дуршлагом  разбрызгивателя.

Что-то в лейке меня настораживало…

Возможно, всплыл в памяти один из вечеров в «городе фонтанов» у знакомого  начинающего актёра N, где в небольшой декадентской компании, изрядно приняв дешёвого портвейна и нажевавшись какой-то дури, вывезенной из-за «бугра», мы предавались всяческим изыскам похоти и декламаций.

Тогда-то хозяин квартирки N и положил мне на бедро горячую потную  ладонь и поинтересовался, нравятся ли мне его «Кентавры», выполненные в модном тогда среди интеллигенции «города мостов» стиле сюрреализма.  «Кентавры»  были написаны маслом на небольших холстиках тонким колонком,  и у всех их, между крепких конских ягодиц, свисали огромные розовые яйца и торчали  гигантские  эрегированные детородные органы, заканчивающиеся извергающими семя розово-фиолетовым носиками дуршлагов,  как у леек. Это было ново и ставило в тупик: я ёрзал и  потел под рукой N, не зная, что делать…

Видимо, это оставило в душе неизгладимый след, что говорит обо мне как о человеке тонком, восторженном и ранимом, и предопределило моё непростое отношение к «Розовым лейкам» и подобному непотребству – «на всю оставшуюся жизнь…»

В растерянности я поднял глаза на Святого и увидел: лёгкую улыбку на благочестивом, фарфоровом лице; кротко сложенные руки, обвитые чётками, в коричневых митенках (как у велогонщиков), под цвет доминиканской рясы. Перчатки надёжно защищали святые стигматы Падре....

Я успокоился, и заказал ещё две порции «Баба». И теперь сидел и хладнокровно наблюдал, как разом: над мои столом, ставя розетку, наклоняется пышногрудая Джулия, и на балкон с коваными решётками и монограммой старинного калабрийского рода выходят Розина и Анжела. (Я сразу догадался, что их так зовут…)

Между тем, Розина и Анжела, хихикая, стали примерять друг на дружку, поверх одежды, отвратительное кружевное бельё от Виктория Сикрет и искоса поглядывать на меня. Потом пигалицы разом исчезли и, через непродолжительное время, одна из них выкатила через соседнюю балконную дверь старуху в каталке. Синьора была в длинном коричневом платье, ажурных перчатках без пальцев и с большой розовой лейкой на коленях.

Я сразу узнал и лейку с неприличным фаллическим окончанием, и перчатки...

Из лейки старуха стала поливать упругими, звенящими струями настурции в ящиках на балконе.

– Падре Пио, ты не оставил меня... – возликовал я, хотя сам акт моего спасения – усмирение плоти с помощью «похотливой лейки», ставили меня в тупик.

Неожиданно девушки снова выскочили на балкон, в тех самых бюстгальтерах и трусах поверх платьев,  и, смеясь, укатили старуху в темноту.

Озадаченный столь сложными бореньями богоугодного целомудрия и похоти, я заказал пятую порцию «Баба», ел и, скользя взглядом в ложбинку меж прелестных грудей Джулии, размышлял  о превратностях нашей жизни и над теми тернистыми тропами, коими уготовано нам идти судьбой: от  рождения и до смерти.

Иногда против нашей воли. Аминь.

 

СЧАСТЛИВОЕ СПАСЕНИЕ ИЗ МОРСКОЙ

ПУЧИНЫ ДВУМЯ РУСАЛКАМИ ФРАНЧЕСКОЙ

И ЛЕОНИДОЙ У НОРМАНДСКОЙ БАШНИ

МАЛЕНЬКОГО ГОРОДКА ЙОППОЛО

 

Прогуливаясь по отрогам горы Монтепоро, между городками Йопполо и Никотера, я разглядел в море, на отвалившемся от горы розовом утёсе, метрах в тридцати от берега, двух девушек, загорающих нагишом.

Сколько ни старался я приблизиться, меня всякий раз подстерегала неудача и разочарование. Возможно, я осторожничал, но быть обнаруженным не входило в мои планы. Мелькали: то прелестная рука, то бедро, то часть тонкой щиколотки; и всё.

Пришлось идти на отчаянный шаг. И за час до сиесты, когда тени совсем исчезли из-под ног и возникло то экзистенциальное ощущение отчуждённости от земных смыслов, столь оберегаемое мною, я, одев эластичные чёрные плавки,  нежно-голубую латексную шапочку  и затемнённые плавательные очки  (слегка вытянутой формы, что, я полагал,  придавали моему облику дополнительную изящную загадочность и брутальность), пошёл быстрыми саженками к «чёртовому валуну с девками».

Но между берегом и «хреновой скалой» оказалось на редкость сильное течение и ледяная вода… Когда я достиг цели, то был порядком измотан. Скала полежала в море довольно, чтобы её бока были отполированы, и нагретая солнцем поверхность  напоминала на ощупь еле заметно дрожащее тело огромного животного,  выброшенного прибоем на скалы.

Полный энтузиазма я проворной ящерицей полез вверх, отчаянно цепляясь за каждый выступ и трещинку…

И когда я уже высунул голову из-за утёса и увидел всё (ну почти всё), что мог себе представить лишь в самых сладостных грёзах, рука моя оскользнулась и я полетел вниз…

Я летел, кувыркаясь, и размышлял – «Господи, сколь тернист и сладостен путь, уготовленный тобой нам, заблудшим твоим овцам... Аминь!»

У самой воды был выступ, на который тупо и шмякнулось моё тело и отлетело в воду глупой селёдкой.

Глубина здесь была большая и вода прозрачная, и я, тихо покачиваясь, со спёртым дыханием и выпученными глазами стал медленно погружаться в морскую пучину.

Всё это не мешало мне, человеку изысканному, натуре чувственной и восторженной любоваться, как на дне, в зайчиках солнца, покоились разноцветные скалы; а слева и справа то и дело мелькают серебристыми телами голубые, лазоревые и изумрудные стайки рыб…

Наконец я подводной лодкой лёг на грунт и с интересом наблюдал, как из левого уголка моих губ выползают, одна задругой, пузырьки воздуха и весёлыми змейками бегут вверх, раздуваясь и переливаясь мыльными пузырями.

Сознание окончательно стало покидать меня...

Неожиданно, как сквозь сон, я услышал чудные голоса.

Я сразу догадался что, это русалки Франческа и Леонида, которых мне послала Мадонна, печалясь о моей Душе, из своего грота в скале, рядом с пляжем.

– Франческа, – говорила одна из русалок голосом как звенящий на ветру колокольчик, – …ну и тяжёлый этот тип, ели выволокли… Думаешь живой?

– Да что с ним сделается… – отвечала другая более низким, бархатным, –  …но дыхания «Изо рта в рот» я делать не буду,  Паскуалина, уж прости… Я его давно заприметила. Второй день отирается вокруг. Вроде зашевелился, пошли, а то  очухается, а мы голые…

Сознание ко мне возвращалось медленно…

Я сидел на обжигающих камнях, блевал морской водой и, прикрыв глаза от слепящего солнца, рассматривая, как в его лучах тают, смеясь, прелестные фигурки, и размышлял, что их вовсе не портит отсутствие больших сверкающих гибких чешуйчатых хвостов…

Я наблюдал, как раскалённый диск солнца прячется на миг за выступ скалы, подарив блаженную прохладу и, сдерживая рвотные порывы, думал, сколь мудр и милостив Господь: как ввергнув нас в искушение, он же сам милостиво и вызволяет нас из них – укрепив, походя, нашу веру и Душу; и размышлял  о превратностях нашей жизни и над теми тернистыми тропами, коими уготовано нам идти судьбой: от  рождения и до смерти.

Иногда против нашей воли. Аминь.

 

Это событие оставило в моей душе столь неизгладимый след, что по прошествии времени я запечатлел Чудо в виде поучительных рисунков и текстов, с указанием места и времени случившегося.

 

Италия (ноябрь – декабрь) 2012года

 

Tags: 

Project: 

Author: 

Год выпуска: 

2013

Выпуск: 

2