Александр БЛИНОВ. Чудесные избавления

                              

Или семь непридуманных историй, случившихся с любителем кофе Коретто и пива Dreher

в зелёных бутылочках по 0.33, в зимней Италии

 

Чёрт принёс меня в конце ноября в южные чертоги славной страны Италии.

Право слово – Чёрт.

Единственное, что оставаться в это время года в промозглой и загазованной Москве было ещё глупее: 

где в воздухе висит смог, смешанный с пафосом и дурным сладковатым запахом травки, раскуриваемый бесчисленными азерами и урюками на детских площадках у железных ультрамариновых ракет;

где улыбчивая узбечка-консьержка скалит золотой рот  – «слюшай, деньги давай, а…» - и за окном егозливые струйки холодного дождя прочерчивают грязные дорожки на оконном стекле;  

где в это время года особенно много самоубийц прыгают под колёса поездов метрополитена, наматывая свои внутренности на чугунные оси колесных пар, или сигают с небезызвестного вантового моста, разбрызгивая тела о, загодя покрашенные суриком палубы прогулочных речных трамвайчиков;

и где сексуальные маньяки и педофилы загодя до Нового года скупили все костюмы Деда Мороза и Санта Клауса в окрестных супермаркетах.

                                                          

Погода в Италии стояла на редкость нервозная и переменчивая.

Тёплый дождливый  Широко из пустынь северной Африки то и дело сменял злой, ледяной Трамонтана с Апеннин.

К вечеру я напяливал на себя всё, что мог найти на вилле, (обычно итальянцы не отапливают помещений) и, крутясь волчком перед камином, (пока из одежды не начинал валить пар) раздевался донага, и юркал в мокрые простыни и одеяла, грея их, безнадёжно, своим телом до утра.

Днём же я ходил почти голый, приводя этим тепло и изысканно одетых итальянцев в смятение.

Эти утренние знобливые туманы, дневная жаркая духота и холодные продувные ночи измотали меня вконец. В дополнение к чему, избыточная  эмоциональность и участие во мне жителей этой славной страны, окончательно расшатали мой слабый рассудок, что в купе с врождённой нервозностью и вынуждали меня на поступки не свойственные: ни моей природе, ни привычкам.

Всё это и стало причиной тех роковых испытаний, которые я правдиво опишу ниже.

Итак, послав к чёртовой матери всех своих друзей, родных и приятелей (собака – коричневая ушастая сука - дратхаар,  загодя сдана в надёжные руки, на передержку), я в три часа промозглой, дождливой питерской ночи ехал вдоль вздыбившейся Мойки, запертой, как обычно, стоячей волной с Финского залива, на такси, в Пулково-2.

Вылетев в пять утра из Питера, транзитом через Германию я, слава Богу и Джордано Бруно, в пять же утра приземлился в аэропорту Иосифа Штрауса славного города Мюнхена, отрыгивая красное дешёвое рейнское с омлетом из яичного порошка, розданного в пластиковых контейнерах улыбчивыми стюардессами Люфтганза, так напоминающими понятливых секретарш из немецкой порнухи.

Не знаю, что хуже – наши особистки с рыбьими глазами на паспортном контроле или лающий, вымуштрованный офицер на немецкой границе, но уже в двенадцать часов пополудни я, слава Богу и с потерей одного чемодана, прибыл в аэропорт Кароля  Войтылы славного города Барии, состоящего из: костёлов, хохлов, собачьего дерьма на белоснежных набережных, моря, океанских кораблей, шхун, яхт, лодчонок, проституток, сброда со всего мира, мощей святых, карабинеров, прокатных велосипедов и итальянцев. А также: итальянок, их бамбини, их падре и мадре, и мадре  падре, и падре мадре, паломников, бутиков, баров, ресторанов, юношей с набриолиненными  ирокезами и с железной серьгой в левом ухе, в розовых поло и узких, облегающих гульфик сиреневых панталонах, огромных лиловых сарацин с татуировками скорпионов по всему телу, и, которые шевелят хвостами и крутят головой, когда их потереть ладонью: туда-сюда; мироточивого Святого Николая в серебряной раке, которую вычерпывают половником монахи и, разбавив и разлив её по флакончикам, продают по три евро за штуку.

Я стою у стойки бара в аэропорту Бари, зажатый между двумя улыбчивыми китайцами и огромным арабом в серой джеллабе до пола. На арабе толстые золотые цепочки на шее и запястьях. За столиками сидят пять его женщин. На каждой хиджаб, у ног копошатся дети. Две девушки мечутся между изумрудно-зелёной  стойкой бара и кофе-машиной. Я обвешан рюкзаками.  На мне толстый свитер и куртка. На табло Фармации  +26.

– Бонджорне, капуччино и корнетти, – говорю я.

– «Бонджорне, капуччи, – поправляет меня курчавая богиня.

Я поднимаю глаза и проваливаюсь в ямку между грудями, куда только-что проскользнул   на золотой цепочке Христос. Как некрасовский Савраска на салазках.

– Si, si, – говорю я и чувствую, как пустой воздух вокруг меня начинает сгущаться, наполняясь Сущностями, как зажатая скалами марина у южного городка Кокорино по весне медузами. Я незаметно поднимаю вверх руку, и их упругие мягкие тела со смехом прыскают в стороны… Самые маленькие из них, крошечные проказы, прыгают мне в чашку, зарываясь в коричневую фыркающую шапку. Я подцепляю их ложечкой вместе с пенкой. Они проваливаются в меня, щекотно егозя ножками по пищеводу.

– Э уно корнети? – богиня в упор смотрит на меня своими маслинами…

– Си, уно! – путти, смеясь, кружатся вокруг, шелестя, как аэродромный кондиционер розовыми крылышками,  и  не больно бьют меня пятками по голове.

В голове шумит: бессонная ночь плюс двенадцать часов дороги на перекладных.

Кажется, прилетел.

Подаю пачку документов в окошко «Europcar».

– Ситроен Клио, сеньор, – у юноши за стойкой микеланджеловские, на пробор, чёрные до плеч кудри, розовый свитер с глубоким вырезом и, высунувшая  головку из-за ключицы татуированная змея.

– Грациа, – беру ключи от машины и выхожу в жаркий, пропитанный дурманом цветущих растений, воздух.

К вечеру температура упала до + 12, задул ледяной Трамонтана с Апеннин и пошёл дождь.

 

ЧУДЕСНОЕ СПАСЕНИЕ МЕНЯ СВЯТЫМ  НИКОЛОЙ ИЗ МОРСКОЙ ПУЧИНЫ,

ОБРАТИВШИМСЯ  ДЛЯ ЭТОГО РУСАЛКОЙ ФИЛУМЕНОЙ

 

В тот день я, как обычно, изнурял своё тело физическими упражнениями в надежде задержаться на этом свете более, чем отвёл мне Господь.

Выполнив все пять упражнений по системе «Ока Всевышнего», я пристроился за группой итальянцев в цветных обтягивающих спортивных трико и перебирал ногами по слепящей на солнце велодорожке, след в след, тупо глядя на мерно двигающиеся передо мной накаченные ягодицы. Отпустив группу  у каменного моста виллы Санджовани я, как обычно, постоял немного, рассматривая, как  в тени эвкалиптов в фисташковой воде старинного римского канала ходят большие серебристые тела рыб и снова примкнул  к группе, уже на обратном пути к городку  Вилла Нова. Отстал у своей машины, переоделся в купальный костюм, включающий: плотно облегающую голову латексную шапочку и оранжевые спортивные очки – и плыл теперь в прохладной морской воде, взяв курс из небольшой марины, пробитой в ноздреватых прибрежных известняках злыми зимними штормами, в сторону Албании.

Тёплые струи морских течений ласково передавали меня из рук в руки, как умелые куртизанки в неаполитанском борделе на Виа Пьяве и, когда я очнулся, берег был уже еле виден.

Плыть обратно не было  ни сил, ни желания. Я закинул руки за голову и лежал, покачиваясь на ласковых изумрудных волнах, целиком отдав себя в руки провидения.

Тут вода вспенилась и надо мной нависла жуткая морда: в чёрной лоснящейся обтягивающей шкуре и огромным, чёрно-жёлтым глазом циклопа на лбу.

– Ты кто, – спросил я на плохом итальянском.

– Русалка Филумена, – ответила голова мужским голосом.

Я сразу догадался, что это Святой Никола, защитник матросов, детей, грабителей, волков, России и ростовщиков,  принявший во спасение моей Души облик морского чудовища, и  отдался в его власть.

Чудовище, схватив меня за голову, поволокло к берегу с немыслимой скоростью, вспенивая волны огромными  отростками на ногах, в виде рыбьих хвостов. По чёрному матовому телу его, насколько я смог запомнить,  шли серо-голубые  разводы и странная надпись на спине: CRESSI SUB.

Чудовище выволокло меня на берег, стянуло с себя мерзкую шкуру и приняло облик прелестного юноши: в обтягивающих гульфик плавках от SPIIDO, набриолиненным хаером и железной серьгой в ухе.

Юноша взял с меня пятьдесят евро за эскорт – услуги и ещё, евро пятьдесят центов, на чашечку кафе с граппа, чтобы согреться в припортовом баре у Давидо, пояснил он – «…Плавать в холодной воде, чёрти куда, за малахольными – радости мало».  Затем сел в малиновый Альфа Ромео и укатил, пыля терракотовой землёй, в сторону  Вилла Нова.

Я сидел на камнях марины, потрясённый пережитым и благоговейно созерцал слезящимися от сверкающего на солнце моря глазами  налитые бёдра  прогуливающихся вдоль прибоя хохотушек Анджелы и Августины, и размышлял о превратностях нашей жизни, и над теми тернистыми тропами, коими уготовано нам идти судьбой: от  рождения и до смерти.

Иногда против нашей воли. Аминь.

 

 

ЯВЛЕНИЕ СВЯТОГО АНТОНИО НА «ВИЛЛЕ КАНИНИ» В ОБРАЗЕ БЕЛОГО

ПЯТНИСТОГО  СПАНИЕЛЯ В ИЗЯЩНОМ, АЛОМ ОШЕЙНИКЕ

 

В час дня пополудни я сидел за большим дубовым столом каминного зала апулийской «Вилле Канини», где меня на несколько дней приютили мои миланские друзья, и обедал. Мой скромный обед обычно состоял из: бокала красного вина  (сегодня салентийского), нескольких ломтиков прошуто, кусочка ароматной  горгонзолы, хорошо прожаренных говяжьих колбасок со специями и салата.  На этот раз салат был из олив, стеблей сельдерея, помидоров черри, крупно порезанного фиолетового лука из Тропеи, ломтиков цикория и всё это сдобрено густым, ароматным апулийским оливковым маслом.

Перед сиестой я, как обычно, прогуливался по залитому уже  нежарким осенним солнцем саду, когда в конце дорожки, под архаичной каменной оградой, наткнулся на него.

Это был тощий, белый, породистый английский спаниель с чёрными пятнами, густой псовиной по хребту, завидными очёсами и элегантно купированным хвостом.

На шее собаки красовался изящный алый ошейник (цвет сезона), но ни метки, ни имени собаки, ни телефона владельца…

Спаниель сидел в тени раскидистого каштана и выедал большой грецкий орех, зажав его между кожаных подушечек передних лап.

Орехов в этом году и грецких, и миндальных уродилось вдоволь. Они валялись по всему саду и хрустели под ногами, как реликтовый ракушечник в милой моему сердцу южной краснодарской  станице на косе Долгая.

Скорее всего, собака потерялась во время охоты. Сезон на тетеревов и уток был в разгаре, и сухие хлопки выстрелов каждый раз заставляли вздрагивать с самого рассвета.

Вокруг собаки валялась куча разгрызенных и выеденных скорлупок. Увидев меня, спаниель тихо завыл и, поджав хвост, завалился на бок – точно сдох.

Обычная история у охотничьих собак. Так делает и моя хитрая сука дратхаар, если понимает, что  – пожалуй «слишком»…

Да и впрямь: залезть на чужую территорию, да ещё обожраться грецкими орехами…

Но что-то тут было не так… И дело не в том, что я сроду не слыхал, чтобы собака грызла и жрала орехи – не белка!

Вздохнув, я подхватил обмякшее тело пса подмышку и потащил в гору к вилле.

Собака, несмотря что тощая, была страшно тяжелая и, свисая безвольной тряпкой, тихо повизгивала и скулила.

Я положил  животное у ступеней виллы и поставил перед её мордой миску с теплым супом.  Псина  тут же ожила и, чавкая, сожрала, миска за миской, весь мой суп на ближайшие три дня. Я наблюдал за этим, сидя в шезлонге с бокалом вина. Собака подошла и, печально глядя мне в глаза, вылакала и мой бокал.

Полный тягостных сомнений я обошёл каминный зал, гостиную, кухню, спальни и даже ванную, ища поддержку у Христов с разверстой грудью, Дев Марий с младенцами, Падре Пиа в велосипедных перчатках без пальцев, и множества святых, глядящих на меня с дешёвых репродукций, развешанных по стенам,  и утвердился: мне в образе пятнистого обжорного спаниеля явился сам Святой Антонио Падуанский, со всегда изображаемой с собакой у ног, точь в точь как мой спаниель.

А кто мог ещё так ловко жрать орехи, как не Антонио, уединившись в своей пещере в девственном архаичном лесу среди зарослей цветущих олеандров, «каменных» дубов, эвкалиптов, араукарий и пиний, увитых душистыми лианами.

Орехи, естественно, приносили ему в подолах девственницы, из окрестных селений, а он взамен одаривал их своей благостью…

Этот мерзкий, обжорный спаниель оказался еще и не в меру вонюч и умен: видно, святой решил испытать меня всерьёз.

Не прошло и дня, как он обжился. Напрочь не хотел идти на улицу (похолодало,  и пошли дожди). Спал со мной на кровати, смяв и провоняв все простыни. Сожрал всё, что было в доме, и изгадил всю гостиную, коридор и туалетную комнату. (В другие помещения я предусмотрительно держал двери закрытыми.)

Через неделю, когда в доме были съедены все припасы и всё засрано окончательно, он исчез, как небывало, приведя меня этим в крайнее замешательство…

Весь следующий день и ночь, и ещё день – я сидел в гостиной и бессмысленно пялился в телевизор, ни фига не понимая по-итальянски, курил травку, пил в изобилии запасённое сицилийское красное и, глядя на сложно расположенный рисунок подсыхающих собачьих фекалий на  каменном благородном полу виллы, размышлял о послании, оставленном святым.

Наверно, думал я, если бы лучи закатного солнца правильно упали из каменной арки входа на собачье дерьмо на полу, то обозначилось бы что-нибудь на латыни типа – «…воистину свет сильнее тьмы…» – или что-нибудь в этом роде. Но в последние дни погода стояла премерзкая, а латынь в 252 московской десятилетке не преподавали…

Возможно, я думал, святой сделал всё, что мог, и что в окрестных городках апулийской  Итрии, утопающих  среди олив и пиний, в достатке найдётся благочестивых девственниц с орехами, которые, если что, поддержат Антонио и,  наливая Неро Дьяволо в старинный оловянный кубок с монограммой,  купленный по случаю на антикварном рынке Мартина Франка, размышлял о превратностях нашей жизни и над теми тернистыми тропами, коими уготовано нам идти судьбой: от  рождения и до смерти.

Иногда против нашей воли. Аминь.

 

Продолжение следует…

                                  

                                 

Tags: 

Project: 

Author: 

Год выпуска: 

2013

Выпуск: 

1