Долгожданная поездка в Париж не получилась такой, какой Барбара ее представляла. И конечно, во всем виноват был Алекс. Ну и экономические расчеты, в силу которых она поселилась в дешевом отеле «Модерн-дю-Темпль». По сути, этот отель, невзирая на низкую цену, был не самым плохим. Во всяком случае, был чистый, хотя ничем другим ее не привлекал. Однако кое-чем удивил, в нем — о, чудо из чудес! — можно было договориться на словацком. Информация, какую она прочла дома по интернету, подтвердилась. Девушка в рецепции и одновременно официантка за завтраком была настоящая француженка, но с гостями из Словакии говорила по-словацки. Языку якобы обучили ее словацкие дальнобойщики, которые обычно проводили в отеле ночь, ибо держал его словак, некий пан Фундарек. Барбара поселилась на четвертом этаже, в маленьком номере, в который были втиснуты две кровати, и потому он считался двуспальным. В этой двуспалке она проводила почти все свое время — никуда не хотелось идти. Когда ей бывало скучно, она глядела в окно. Под ним была узкая улочка, и для того, чтобы видеть ее, приходилось открывать окно и высовываться. А при закрытом окне глаза упирались лишь в стену противоположного дома. Весьма удручающий вид.

Размышляя о ситуации, в какой оказалась, она, конечно, не могла не понять, что вовсе не Алекс испортил ей поездку. Испортила ее она сама — ей так хотелось, чтоб он был здесь. Но Алекс, как и следовало ожидать, не приехал. Это было не впервой, что он не приезжал к ней, а она опять так по-дурацки влипла. Сколько лет она тешила себя надеждой, что Алекс разведется и они будут вместе. И совместная поездка в Париж, которую она придумала, лишь явственно подтвердит их любовь. Алекс не возражал и делал вид, что согласен поехать в Париж вместе, однако в конце концов в понедельник так и не вылетел. Не мог якобы освободиться на работе... Во вторник, когда она была уже в Париже, он прислал эсэмэску, пусть, дескать, она подождет до среды. Но уже суббота, и ни звука. Больше ни одной эсэмэски. А в воскресенье надо уже возвращаться, кончен бал... Ага, сообщение. Вот тебе на! Алекс отступил, дескать, справишься. Что он имел в виду?... Она попыталась разгадать смысл этих слов. Но все завершилось тем, что ей стало очень грустно.

Париж, Париж, Париж! Еще в начале своего пребывания в отеле она допустила большую глупость: позвонила француженке в рецепции и сказала, что к ней должен приехать друг, а точнее, ее бойфренд, и теперь девушка что ни день спрашивала ее с лукавой улыбкой: «Ну что? Приезжает? Иди с ним к Эйфелевке, весь город будет как на ладони», и тому подобное. Словацким в совершенстве она не владела и потому ей тыкала.

Но сейчас у Барбары было плохое настроение, и она решила остаться в номере. Будет спать и спать. До скончания века. Немного она и впрямь поспала, а потом ей спать надоело. Лучше быть на людях и думать о чем-то другом. Она остановилась у лифта — он долго был занят. Горничные вверх-вниз развозили чистое постельное белье. В порядочном отеле два лифта, один — служебный... Ну, наконец! В лифте оказалось многочисленное чернокожее семейство с коляской, и она предпочла сбежать вниз по лестнице. Ей хотелось пройти мимо рецепции незаметно, но дежурная девушка, завидев ее, многозначительно крикнула: «Ну что, приехал? Он здесь?» Барбара кивнула издалека и постаралась принять отсутствующий вид. Сделала знак рукой, что уходит, но следом передумала — что-то сверкнуло у нее в голове, и она подошла к стойке рецепции: «Какое-нибудь кладбище...» Вероятно, это прозвучало несколько странно, но в эту минуту ей и вправду захотелось пойти на кладбище. Грусть пробудила в ней давнюю склонность, какую еще в детстве привила ей бабушка, особа весьма приверженная к мистике, хотя и не сознающая этого. Вспомнив бабушку, Барбара ясно увидела перед собой ее глаза, которые блуждали в каком-то ином мире. Бабушка всегда таскала Барбару по кладбищам, где они обе зажигали на могилах свечки. И Барбара, будучи уже взрослой, частенько тоже забредала в места упокоения ушедших, когда ей становилось грустно или неприятно, ибо Алекс обычно нарушал их совместные планы. И вправду, посещение кладбища не было делом пустым, по крайней мере, человек задумывается над закономерностями жизни, с которыми неразрывно связаны и смерть. Дежурная девушка не сразу поняла, о чем идет речь, покачала головой, но следом улыбнулась: «А, Пер-Лашез, тебе надо посмотреть! Эдит Пиаф и Жильбер Беко и всякие другие!» Девушка возбужденно размахивала руками. Мысль, что Барбара собирается посетить знаменитое парижское кладбище, явно пришлась ей по душе. На метро от станции Гонкур кладбище — рукой подать.

В метро Барбара села на свободное место и задумалась о любви и смерти. Тема великая, а для нее сейчас и сугубо личная. Все ясно, сперва она радовалась любви, а теперь ей приходится утвердиться в своей печали посредством смерти. Что ж, это естественно, меланхолия, которая переполнила ее душу, была глубокой. И в ней таилось еще дурное предчувствие — то, что ждет ее впереди, еще хуже. Все вертелось вокруг Алекса, с которым она познакомилась... Святый Боже, на кладбище! Одиннадцать лет тому, еще при прежнем режиме, когда они от издательства поехали по регионам Оравы, Липтова и Турца осматривать культурные достопримечательности. Она встретила его вечером после возвращения из Национального кладбища в Мартине. Он играл на синтезаторе в местном баре, а когда, хорошо подвыпив, они стали с коллегами танцевать, он все время подмигивал ей и подбадривал. В конце концов она танцевала персонально для него и настолько раздразнила коллегу из поэтической редакции, что тот готов был избить его. Должно быть, этот коллега здорово в нее втюрился... А почему нет, она была привлекательной и всего-навсего двадцативосьмилетней.

Любовь и смерть. Взаимная связь. И когда двое хотят скрепить свою любовь браком, они должны дать друг другу обещание, кончающееся словами «пока смерть не разлучит нас». Смех один! Бессмыслица! Найдется ли нынче такой, кто любовь связывал бы со смертью? Ерунда, неразлучные любовь и смерть давно не существуют. Возможно, в искусстве, но и там как редкое исключение. Какой художник нынче всерьез посвящает свое творчество любви и смерти? Это было бы смешно и пошло. Разве только на старых полотнах, там конечно. Барбара видела прекрасные образцы любви и смерти. И изваяния... Да и в литературе... в поэзии... А шекспировские Ромео и Джульетта, Отелло и Дездемона... Вся классика. А сейчас — обхохочешься — Отелло она, и если бы могла, сразу бы задушила Алекса! Барбара тут же улыбнулась, представив, как она душит беднягу Алекса, который абсолютно не соответствует ее прекраснодушным идеалам. Все дело в этом. Впрочем, и она не такая уж опечаленная, а скорее немало возмущенная. Почему именно с ней должно было случиться, что она влюбилась в человека, которому все до фонаря? Его хата всегда с краю. Я что, мое дело — сторона! Потрясающе! От злости она даже запяхтела. Ну и дура, почему бы ей тогда не завертеть роман с коллегой-поэтом... Болтали бы о литературе, читали бы... А ну как поэт начал бы пить? А ну как упился бы до смерти? О, не приведи бог!

Все пустое, и нечего себя уговаривать, ей грустно, и баста. Что-то кончилось, песенка спета. Она чувствовала это уже давно, просто не хотела в этом признаться себе. Погруженная в невеселые думы, она тихо сказала: «Как хорошо бы пойти на кладбище!» И сразу же огляделась — не уловил ли кто из пассажиров ее вздох. Если бы кто-то понимал по-словацки, то решил бы, что этот тихий стон явно исходит от девиантки... Барбара снова усмехнулась. Но что с того, что ей хочется на кладбище? Она увидит могилы знаменитых художников, чья земная жизнь окончилась именно в Париже, это великое дело. Мало-помалу она отвлеклась от причинивших ей боль неприятностей, скользнула взглядом по сидевшим вокруг, и мысли ее потекли совсем в другую сторону. Напротив нее оказались разноцветные люди: темнокожие индусы, арабы, одни почти черные, другие темно-коричневые, третьи светло-коричневые, а некоторые и вовсе какие-то серые. Один господин, видимо, финн, был творожно-белого цвета. Большинство из них в очках на носу читали газету или книгу. Нынче природа дает сбой, у каждого ослабленное зрение... И все из-за компьютеров.

Она вышла из метро. Погода была противной, хотя по календарю давно должна была наступить весна. А вообще-то типичный апрель, непредсказуемый и переменчивый, на дворе разгулялось одно из апрельских безумств. Еще вчера она думала, что уже ясно и тепло — в какой-то миг в окно ее гостиничного номера, в просвет между домами напротив, проникло солнце. Но теперь над Парижем висело тяжелое грозное одеяло и дул холодный ветер. Погода будто создана для посещения кладбища, было б теплее, она скорей пошла бы на Елисейские поля, полюбовалась бы красивыми витринами и застекленными кафешками, где рассиживают и веселятся посетители. Открытые ворота кладбища приглашали ее войти внутрь. Судя по указателю, кладбище было разделено на множество пронумерованных секторов. Она выбрала один из них и пошла вверх, в гору. Идя от могилы к могиле, она переполнялась восторгом, в самом деле, дежурная в рецепции ничего не выдумывала... Сколько славных имен! И почти каждое надгробье — произведение искусства. Барбаре всегда казалось, что основной причиной того удовольствия, какое она испытывала при посещении кладбища, было прежде всего восхищение художественной ценностью надгробий. Она, стараясь не нарушать покоя усопших, приходила на кладбище как почитательница искусства, приходила как в музей, в котором каменные экспонаты размещались в ухоженном парке под старыми деревьями, с зеленой травкой кругом...

И на парижском кладбище могилы усопших оберегали крылатые существа, готовые к полету печальные ангелы или недвижные сфинксы. О, здесь покоится сам Оскар Уайльд! Умер — сорока шести лет. Большой надгробный камень с высеченными крылами был усеян поцелуями множества поклонников и поклонниц, да и в эту минуту несколько молодых людей, вытянув губы, касались его. На камне остались поцелуи, покрытые красным лаком, — иначе они давно бы стерлись. Она постояла возле могилы великого бунтаря и пошла дальше. А вот еще любопытное надгробие! На катафалке — а может, это был гроб — лежала распростертая женщина в натуральную величину. Лицо женщины, вероятно, было отливкой с посмертной маски. Н-да... Надгробие заказал супруг. Но что привело его к этому? Барбаре представилось, что именно так выглядит истинная любовь и смерть. Но ее тут же посетила другая мысль: кто знает, почему она умерла такой молодой, а он остался жить? Ведь это ужасно. О, нет, это совсем не похоже на любовь и смерть!

В еврейском секторе кладбища она обнаружила совершенно простую могилу художника Амедео Модильяни — он жил еще на десять лет меньше, чем Уайльд. Она вспомнила написанный им портрет русской поэтессы Анны Ахматовой с ее тонким носом с горбинкой. Знакомый русский рассказывал ей, что существует примерно пятнадцать зарисовок Модильяни молодой Ахматовой — художник влюбился в нее, когда она была в Париже. Того русского Барбара встретила на пароходе, на котором плавала по Дунаю до Вены. Она и тогда должна была плыть вместе с Алексом, который обещал быть с ней, но, как всегда, не приехал. Она вспомнила, как злилась, как мечтала ему отомстить, и ради этого начала флиртовать с этим русским. На ее вопрос, как зовут его, ответил — Саша. Стало быть, Александр, подумала. Видимо, это имя — ее судьба. Но ничего такого не произошло, Саша был интеллигентный молодой человек, и между ними завязался лишь невинный разговор об искусстве и литературе. Она, правда, была немного разочарована, но зато ей представился случай блеснуть своими литературными познаниями и узнать кое-что новое. Саша рассказал, что природа одарила Анну Ахматову необычайно стройной и гибкой фигурой, но в пожилом возрасте она очень располнела, потому как мало двигалась, подолгу лежала и, быть может, лишь иногда ночью вставала, чтобы записать сверкнувшие в голове строки. Барбара еще подумала, что поэтесса, наверное, и уснула навеки в своей привычной лежачей позе, перейдя в иное, безжизненное состояние... А возможно, ее тяжелая плоть была лишь следствием тех мучительных испытаний, о которых Саша тоже рассказывал. Силы Ахматовой уже долгие годы были на исходе, и смерти не пришлось слишком трудиться — она лишь завершила жизнь нежной, поэтичной души... До чего все это печально, подумала Барбара. Она представила себя в гробу, и слезы навернулись на глаза. Кто знает, будет ли кто-нибудь оплакивать ее, умершую? Алекс не выронил бы ни слезинки... А она смотрела бы на все сверху и ничего не могла бы поделать.

От детской жалости к себе она снова мыслями вернулась к Саше, который звал ее тогда в Париж, куда вскоре должен был ехать, но, конечно, если бы поехала, это было бы по секрету от Алекса. Саша рассказывал, что в Париже похоронены многие русские художники, Бунин, Тарковский, танцор парижского Русского балета Нижинский, поэты и писатели... Все они покоятся на кладбище русских эмигрантов. Саша тогда сказал ей: «Если вас интересует русское искусство и литература, вам надо посетить это кладбище. Оно называется Сен-Женевьев-де-Буа». И вот Барбара решила, что в честь русского Саши, с которым у нее, захоти она, жизнь была бы, наверное, куда интересней, она сегодня же отправится на русское кладбище. Это будет ее протест.

День был в той стадии, когда следовал послеполуденный свет сменяется сумерками самое большее с трех, а то и с двух часов. Она было подумала, что искать под вечер какое-то затерянное русское кладбище — сущая фантастика. Впрочем, нет, возразила она себе, это скорее маленькое приключение, и надо воспринимать его именно так. К тому же она имеет на это полное право после всего, что наконец поняла о своем многолетнем романе, с которым связывала столько надежд. Ни на что большее времени уже не оставалось. В воскресенье она летит домой. Она снова спустилась в метро, подошла к окошку... Молодому человеку за стеклом сказала: Сен-Женевьев-де-Буа. Молодой человек, к ее удивлению, понял, о чем она говорит. Кладбище было названо по тому месту, где находилось, и Барбара увидела его правильное написание — Sainte-Geneviève-des-Bois на плане пригородной электрички. Молодой человек начертил для нее маршрут и объяснил, что нужно сперва ехать на метро, а потом на поезде. Так, держась этого маршрута, указал он, Барбара доедет до цели. После метро поезд на сумасшедшей скорости доставил ее до местечка, удаленного от Парижа примерно так, как Модра от Братиславы, а может, еще дальше. Возле нее сидели одни сельчане, переговаривавшиеся по-французски, и когда она пыталась спросить их о чем-то на своем ломаном английском, они лишь улыбались и пожимали плечами. Поэтому она все время глядела в окно поезда и на каждой станции внимательно вчитывалась в ее название. Наконец! На железнодорожной станции Sainte-Geneviève-des-Bois Барбара пересела на местный автобус, где шофер-француз сразу же определил ее: «Cimetière russe?» (Русское кладбище, франц.)

Он улыбался, глядя ей прямо в глаза, и Барбара поняла, что их голубой цвет показался ему типично русским, и в ответ тоже улыбнулась. У кладбища он сделал знак рукой, что надо выходить.

На кладбище не было ни одной живой души. После Пер-Лашез, где сновали тучи туристов, это безлюдье привело ее в изумление. Молчаливые могилы стояли рядами одна за другой. На каменных надгробьях были выгравированы православные кресты. Русские надписи, имена легко угадывались. Но даже после долгой прогулки по кладбищу она не нашла ни одного имени, которое было бы ей знакомо, ни одного художника, ни одного писателя. В какую-то минуту она ощутила пронизывающее дуновение смерти, и ее затрясло. Хотя она и считала себя опытной посетительницей мест вечного упокоения, ей стало не по себе, но, слава Всевышнему, это был всего лишь порыв ветра, с шумом пролетевшего мимо надгробных камней. У нее вдруг мелькнула мысль, что, по сути, она ходит на кладбище для того, чтобы испытывать страх. Страх детский, мучительный. Отмахнувшись, она посмеялась над собой.

Надписи все больше тускнели, на кладбище опускались сумерки, постепенно темнело. Она проходила мимо призрачных памятников, словно посылавших мрачные вести из потустороннего мира. Потом, собрав остатки мужества, решительно устремилась мимо могил в глубь кладбища. Но зашла слишком далеко и с ужасом поняла, что, по всей вероятности, заблудилась. Сделала несколько шагов вправо, потом влево, и вдруг откуда-то донесся звук — будто кто-то неподалеку роет землю и выбрасывает ее. Этот ужасающий звук напугал Барбару, но в то же время и придал смелости — так или иначе звук должен был производить живой человек. Она прислушалась, казалось, что лопат несколько, значит, и человек там не один. Барбара припустилась в сторону звука, но до могильщиков так и не дошла. На расстоянии нескольких шагов она увидела невысокого человека в очках, который с большим фотоаппаратом бегал между могилами и поспешно, чтобы, видимо, успеть до полной тьмы, отщелкивал надписи на плитах надгробий. Окончив съемку, паренек вложил аппарат в футляр, висевший подобно сумке у него на плече. Спрятавшись за большим памятником, Барбара молча наблюдала за ним, не зная, как поступить. Наконец, преодолев смущение, выглянула из-за своего укрытия и подошла к пареньку. Она подумала было, что это русский, хотя на вид он не очень-то и был похож на русского, и спросила: «Извините, вы говорите по-русски?» Он покачал головой и по-английски ответил, что он венгр. Что?! Венгр, вот уж никогда бы не сказала! От неожиданности она закашлялась и сразу же постаралась объяснить, что это у нее раздражительный кашель после бронхита. Узнав, что он из Будапешта, она добавила, что они почти земляки, во всяком случае — соседи, что она из Словакии и родом из Братиславы. Паренек, казалось, вовсе не удивился. Похоже было, что он очень спешил, ибо сразу же стал осыпать ее своими знаниями о русском кладбище. И хотя она ни о чем не спрашивала его, он тут же объяснил ей, где найти могилу Бунина, а где Тарковского, и сказал, что самую подробную информацию она может получить в конторе у флористки, которой известно все, а в приходе сейчас уже нет никого. Он посмотрел на часы, нет, цветоводство в это время тоже закрыто. От удивления она раскрыла глаза: почему в приходе? Ага, там метрики. Но почему именно флористка?

Стук лопат неожиданно прекратился. Она думала, что парень каким-то образом связан с этим звуком, но ничуть не бывало, он лишь знал, откуда он исходит. Кого-то эксгумируют, сказал он, некая семья из русских дворян перевозит останки своего предка на родину, это, дескать, станет его посмертной репатриацией. И могильщики, верно, устроили перекур или просто уже закончили на сегодня работу — вскорости совсем стемнеет. Паренек знал все, был этаким всезнайкой. Не то, может, все домысливал, обладая какой-то сверхразвитой интуицией. А это потому, объяснил он чуть погодя Барбаре, что много путешествовал и вынужден был отточить свою наблюдательность, теперь, дескать, он примечает каждую глупость.

Барбара предложила ему познакомиться. Они протянули друг другу руки. Она назвала свое имя, но парень как-то замкнулся, и она подумала: Уж не зовут ли его Александром? И даже спросила его об этом. Меня зовут Петер, ответил он вежливо. И добавил, что он фотограф, что делает репортажи для журналов. В ответ Барбара заметила, что это интересно, хотя про себя скорее усомнилась. Каким журналам нужен такой репортаж, кого, кроме самих русских, может занимать русское кладбище под Парижем (даже не в Париже, как тогда уточнил русский Саша)? Кстати, такой репортаж могут и сами русские сделать. Петер, вероятно, умел читать чужие мысли, ибо немедля добавил, что желающих получить такой репортаж весьма много, нужен только качественный материал, но он, к сожалению, пришел сюда довольно поздно и не уверен, удалась ли ему съемка. Он поморщил нос и пробормотал, что было маловато света. Петер походил в них на сварщика. Или на молодого Вуди Аллена. Право слово, он был очень похож на него...

Затем Петер предложил показать могилу писателя Бунина. У могилы он торжественно объявил, что здесь покоится именно он, и указал рукой на надгробье. И Барбара почувствовала, что Петер придает какой-то особый смысл и своему жесту, и всему этому ритуалу.

Вдруг спросил: — Ты его читала?

—Кого? Бунина? — Барбара покачала головой, сказав, что это было давно.

—Почитай, — сказал он. — Лучше поймешь, в чем суть.

—Чего? — спросила она. — Любви, — ответил.

Потом Петер подвел ее к могиле другого писателя, Гайто Газданова, и пояснил ей, что он был не менее выдающимся писателем, хотя и не таким известным, — в России стали его издавать только сейчас, по прошествии многих лет после его смерти.

—И это грустно. Я недавно на английском прочитал отрывки из его книги — называется «История одного путешествия». Удовольствие получил. Прям показалось, что это обо мне.

При этих словах Петер печально усмехнулся. Впрочем, он вообще выглядел каким-то опечаленным. Как и я, подумалось Барбаре, я тоже грущу. И еще сержусь на Алекса. Но ее гнев постепенно ослабевал по мере того, как Петер все больше отвлекал ее чем-то. Они вместе ходили взад-вперед по кладбищу и говорили о судьбах русских художников в Париже. Потом перешли на другие темы. Петер, довольно сдержанный поначалу, неожиданно стал рассказывать Барбаре про себя.

Выяснилось, он путешествует по миру уже два года. Дома, дескать, ничего его не удерживало, любимая покинула его, на работе были неурядицы, после чего его уволили, родителей у него нет, они умерли друг за другом три года назад. У него осталась только собака. Тут Барбара живо отреагировала — ведь у нее тоже собака, терьер Десмонд. Петер сказал, что у него сука, и зовут ее Мими. Когда дома он попал в особую передрягу, не нашлось ни одной души, которая захотела бы временно позаботиться о Мими. Он понял, что без толку кого-то искать, и уехал. Барбара спросила, сколько ему лет. Оказалось, тридцать три года. Возраст Христа, подумала Барбара и, сказав ему об этом, как бы уподобила его Спасителю. Нет, нет, возразил он, Спасителем он себя не считает и вовсе не собирается приносить свою жизнь в жертву. Пока он просто хочет увидеть мир. Ну а если можно заработать фотографией, что ж, он не прочь. И еще Барбара сказала ему, что он похож на Вуди Аллена. Петер рассмеялся и сказал, что никогда об этом не думал, хотя и такое возможно. Год он жил в Америке, и в целом там было неплохо. В Европе хуже. Здесь люди хуже, поскольку друг другу не верят. Да просто не любят друг друга, а это самое худшее. Все притворяются, и не ясно, что у них на уме.

Петер старался размышлять об умных вещах и говорил по-английски быстро и сжато, простыми, понятными фразами, чтобы не сбиться с мысли. Барбару эта простота устраивала, нравился ей и быстрый темп, в каком проходил разговор. В конце концов Петер заявил, что люди, как вид, не любят друг друга, а больше любят некоторых зверей. Да он и сам больше всего на свете любит свою собаку Мими. Он задумался, а потом сказал, что человечеству и впрямь необходим был бы какой-нибудь Христос, который снова привил бы людям любовь друг к другу. Но кто нынче этим займется? А все потому, что у людей подлый характер, они клопы-кровососы. Он вдруг пытливо покосился на Барбару.

— А вы нас очень не любите, да?

От неожиданности она не могла найти слова... любите... не любите... потом вспомнила о бесконечном тысячелетии ига, о котором наслышалась с детства, и резко выпалила:

— А мне кажется, вы нас не любите!

Но Петер не уловил вызова в ее тоне и задумчиво спросил:

— И ты тоже думаешь, что главное в жизни — любовь?

Он поразмыслил, а потом заметил с особой грустью в голосе:

— А вообще, там я не чувствую себя дома.

— Где?

— Меня там никто не любит.

— Почему? — спросила она.

— Почему, почему? Думаю, это ясно.

Она не поняла, что он хочет сказать, и спросила, где же тогда он чувствует себя хорошо. Он пожал плечами. Потом сказал ей, что он «jew». (Еврей, англ.) И у него с этим кое-какие проблемы. Психические. Но, возможно, и ментальные. Барбара задумалась о его словах, а Петер ошарашил ее еще раз, сказав, что он подумывал и о самоубийстве.

— Из-за этого? — удивилась она.

— Нет, нет, — возразил он. — Это было из-за любви... Дома я очень боялся потерять любовь, а когда это случилось...

Бедный Петер, он живет без любви. Она подумала о себе и вспомнила Алекса, ведь, собственно, и ее никто не любит. Своими мыслями она поделилась с Петером, однако утаила от него, что все-таки еще раздумывает, не стоит ли ей эту связь сохранить. И вправду, что бы она делала без Алекса? Это не так просто... Но чуткий Петер все понял и без ее объяснений. Кладбище вдруг погрузилось во тьму. И во тьме Петер ожил. Его осенила идея.

— Знаешь что? Плюнь на него, — выпалил он с ходу и этим несколько возмутил ее. Ей не понравился тон, которым он это сказал. Что он себе позволяет, мы ведь даже как следует не знакомы, он ничего обо мне не знает... Она нахмурилась, однако при всех своих колебаниях потихоньку уже настраивалась на разрыв с Алексом. А Петер выразительным жестом указал на себя и на нее:

• Мы вдвоем... Ты и я, на все плюнем и улетим в Америку.
• Но я завтра лечу в Братиславу.
• Зачем?!

Она сделала нерешительную гримасу, но в темноте этого не было видно. Казалось, что она принимает его игру.

—В Америку? — спросила она без восторга.

Петер подбросил еще одно предложение:

— Ну давай в Африку! Или айда в Испанию, переплывем Гибралтар, и мы там.

Она неопределенно хмыкнула. Петер истолковал это так, что и Африка не вдохновляет ее.

— Давай в Австралию... — воскликнул он. — Нет, нет, лучше в Непал... куда-нибудь в Индию. Поедем вместе делать добрые дела. Вместе займемся благотворительностью. Или чем-нибудь другим. Тебе ничего не приходит в голову?

Она сказала, что благотворительность вполне годится.

— Или знаешь что? — не утихал Петер. — Сначала мы остановимся в Париже, там я отдам в редакцию репортаж. А потом улетим куда угодно. Куда нам захочется. Я получу за репортаж гонорар.

— Но ведь снимки... — она хотела что-то возразить, но это было бы излишним.

— Пойдем, у меня за воротами автомобиль.

Он схватил ее за руку, и они второпях покинули кладбище — место, где они встретились. Барбара в темноте смотрела себе под ноги, чтобы не упасть, и с удивлением наблюдала, насколько размашистые шаги Петера не соответствуют его невзрачной фигуре. Когда они вышли на улицу, кладбища уже как не бывало. О смерти они уже не думали. Быстрая ходьба захватила Барбару. Они подошли к тому месту, где стоял зеленый «фольксваген-жук». При виде венгерского опознавательного знака с выразительным «Н» Барбара остановилась. Ну ясно, Hungary. (Венгрия, англ.) Петер же венгр... И с буквой «Н» вспомнилась ей больница, ну ясно, hospital, и на нее сразу же нахлынули неприятные воспоминания детства, когда ей оперировали грыжу... Как было больно и как... Но она сразу же оборвала навязчивую нить мыслей. Да, признала она самокритично, слишком много ассоциаций может далеко увести человека от реальности. Она повнимательнее вгляделась и увидела, что на переднем сиденье автомобиля неподвижно сидит какая-то особа. Ага, вот тебе и реальность... Замедлив шаг, она удивленно посмотрела на Петера.

— Это Мими, я же говорил тебе, что она ездит вместе со мной.

И вправду, это была не какая-то особа, а собачка на подушечке в специальном ошейнике, благодаря которому казалась выше и прямее. Петер вежливо отогнал собачку на заднее сиденье, освободив место для Барбары. Барбара села. И снова в голове закружились разные мысли. Собачка мила, но что я буду делать в дороге, какую они запланировали? И вынесет ли такая зверушка дальний перелет? Зачем она дала себя уговорить на такую дикую авантюру? Ей стало не по себе, но потом она смакнула, что с Петером она хотя бы без особых сложностей выберется из этой глухомани и доедет до Парижа. А приеду ‒ там посмотрим. Эта мысль успокоила ее. Перед тем, как машине тронуться, Барбара взглянула на Петера. Похоже было, он опять услышал ее внутренний монолог.

— Мими полетит с нами, — сказал он. — Ты же знаешь, мне негде ее оставить...

Она ждала этого. Нервозно закашлялась. Горло действительно что-то раздражало. Но Петер сразу же сориентировался. Он придумал решение.

— В редакции журнала, куда я отдам репортаж, есть один паренек из охраны животных. Попрошу его последить за Мими.

Наступило согласие. Петер повернул ключ зажигания, и мотор сразу же заворчал. Зажглись фары, две струи света прорезали черную тьму. Автомобиль рванул на гоночной скорости в сторону Парижа, словно чувствовал, что время не ждет. После него осталось лишь взвихренное облако пыли.

***

На автобусной остановке у кладбища двое могильщиков, что эксгумировали русского покойника, в темноте из банок попивали пиво. Завывающий «фольксваген» с парой иностранцев и собакой нарушил их привычный, налаженный ритм.

— C'était qui? (Кто это был?) — спросил один из них, неотрывно провожая взглядом быстро удалявшиеся огни автомобиля.

— Deux fous. (Двое сумасшедших, франц.) — определил другой, даже не поглядев в ту сторону. Потом спокойно поднес банку к губам и как следует отхлебнул пива.

***

Рассказ Э. Малити Франевой «Приключение» в переводе Н. М. Шульгиной был опубликован в сборнике «Кофе с Бахом, чай с Шопеном. Словацкие рассказы», Москва: изд. Форум, 2015, стр. 97-114. Здесь приведена новая редакция рассказа.