Рассказ этот не о Достоевском, как могло бы показаться, он — о Федоре, дядюшке моих детей, умевшем летать в то время, когда я писала его. Сейчас Федор уже не летает, да и дети выросли...
Раза два в месяц, обычно под вечер, в нашей квартире в Ламаче раздается звонок — напористый и робкий одновременно. Я уже наперед знаю, что это Федор. Он широко улыбается мне, обнажая щербину во рту — результат выломанного зуба. Из-за этого зуба Дана в насмешку называет его Щербаком. У Федора такой вид, будто он только что свалился с луны. Однако ясно, что вывалился он всего-навсего из пивнушки «У Пантла» — там то ли покинул его собутыльник, то ли он оплошал, пытаясь разрешить какой-то философский вопрос.
Федор ссорится часто.
— Дядюшка Федор! Дядюшка Федор! — обступают Федора мои дети.
Федор не из тех, кто приходит к детям с лакомствами, он их не обнимает, не тискает, не подбрасывает к потолку. Свое отношение к ним выражает иным способом, основанном на высшем, духовном общении. Он еще и рта не успевает открыть, как девочки уже взрываются смехом, гогочут, хватаются за животики, ждут не дождутся, что будет дальше.
Федор решительно снимает башмаки и направляется в кухню. Больше всего он любит сидеть за кухонным столом. Комнату недолюбливает так же, как не любит костюмы, галстуки и застегнутые по самое горло рубахи. Сейчас он лукаво улыбается.
— Выпьешь чаю? — Я тоже смеюсь, хотя и не знаю, чему.
Не без угрызений совести подаю к чаю ром, оставшийся у меня от рождественской выпечки. Перед глазами живым укором стоит Дана. Но что мне делать с ее мужиком?
Федор благосклонно подливает в ром чая и с признательностью пьет за мое здоровье. Со счастливым выражением лица он не спеша отхлебывает питье. А у меня кончики губ кривятся в непроизвольной улыбке.
— Что улыбаешься? — подмигивает он.
— Не сердись... — прыскаю я. — Как только увижу тебя, невольно смех разбирает.
— Этим я весь в твоего батьку пошел, — довольно кивает головой Федор. — Всегда говорили, что я — вылитый он. Когда я был маленьким и мамка упоминала, что придет дядя Аро, я всю ночь не мог глаз сомкнуть — знай ворочался с боку на бок и едва сдерживал приступы смеха. Черт знает, в чем тут дело... Скорее всего, в манере говорить или еще в чем-то таком... Твой батя мог сказать, к примеру, что на улице дождь, а я ржал, как сумасшедший... Но он говорил об этом иначе, чем другие...
— А знаешь, как я боялась его, — кручусь я возле Федора, развешивая на протянутых в кухне веревках выстиранную одежку.
— Ни к чему это было, дурыла ты экая, — говорит он понимающе, — он ведь просто школить тебя хотел.
Воспоминание об отце: из разговоров знаю, что в детстве он был почти неуправляемый, воспитанный на смешных геройствах интерната, куда поместила его бабушка после ареста деда, обвиненного в измене Родине. Невероятно: он сидел в Будапеште и был осужден на смертную казнь, которую впоследствии заменили долгосрочным заключением. Якобы произошло недоразумение. Отцовские хулиганские выходки были определенным вызовом взрослеющего юноши — властям. Когда у него родился первенец, то бишь я, он, как рассказывали, перестал куражиться, играть в карты, кутить. В коридорах Госкино еще ходили легенды о его безрассудных проделках, а он был уже угрюмым и весьма язвительным нелюдимом, которого я в основном и помню лежащим на своей любимой зеленой кушетке с книгой в руках, чашкой кофе и неизменной сигаретой в грубых, пожелтевших от табака пальцах. Сейчас-то мне совершенно ясно, что под этим панцирем отстраненного человека все еще жил мечтательный юноша, который так и не повзрослел. Всю жизнь он тайно мечтал написать роман с детективным сюжетом. Когда бывал в настроении, выпекал сказочные пироги, украшенные зеленым, красным или черным пекарским красителем. Мы их всегда съедали с огромным наслаждением.
— Аро был чокнутый, — Федор подливает себе рому. — Правильный такой псих. И это меня привлекало в нем. В те годы я упрекал отца в том, что он не понимал нас, что плюнул на нас, когда ушел к другой женщине. И Аро помог мне тогда понять батю и мамку. Я ведь знаю, что жизнь с ней была далеко не сахарной. Аро понимал это. Аро был мужик правильный.
— Он любил тебя. Ты был его самым любимым племянником. Скорее всего, ты заменял ему сына...
— А знаешь, чему научил меня твой отец? — Федор, заложив руки за голову, устремляет взор куда-то вдаль. — Рисовать самолеты. Вернулся он с войны — полна голова американских самолетов. Целыми днями мы вместе рисовали самолеты. Это прочно засело во мне. Когда на работе собрание — считай два листа самолетиков. Это твоего отца дело, понимаешь? И не умирает оно: уже ребятишки мои соревнуются, кто одной линией нарисует "ТУ" или даже целую каравеллу. Учу их тому, чему научил меня когда-то Аро.
Федор несколькими быстрыми штрихами набрасывает для девочек самолеты по своей собственной фантазии: вместо мотора у них шар или зонтик или велосипедные педали. Дети смеются, визжат, глаза так и горят у них. Затем он рисует их космонавтами в супермодерновой ракете.
— Нет, ракеты — не мой профиль... — Он критически оглядывает свое творение. — А вот самолеты — это да, это по моей части.
— Федор, может, есть хочешь? — спрашиваю я, глядя на его захмелевшее лицо, и тревожно смотрю в окно на темные улицы нашего района. Бледные неоновые лампы качаются на резком осеннем ветру, то и дело раздается тоскливое завывание кошек. Чувствую: пройдет немного времени, и рассвирепевшая Дана кинется обшаривать Братиславу или объявит общереспубликанский розыск мужа. Меня упорно гложет чувство вины.
— Хочу. Что у тебя хорошенького? — усмехается Федор.
— Что, что... — начинаю сердиться. — Вкусный хлеб с домашним салом и луком.
Федор не отвечает, лишь рукой делает знак, мол, "тащи всё сюда".
Всё уже на столе. Телефон дребезжит словно бьет тревогу. Дана внимательно выслушивает поток слов, которым я стараюсь оправдать себя и Федора, и лишь в самом конце наносит мне удар своим ироничным: — Что ж, я тебе премного благодарна, но домой, будь добра, ты уж его не посылай... — И она бросает трубку.
Федор, съежившись в притворном страхе, вполуха слушает наш разговор, затем, потерев руки, облегченно вздыхает: — Прекрасно, она рассердилась на тебя. Чудно, вы, женщины, и впрямь никогда не ладите друг с другом.
Потом он удобно усаживается и приступает к трапезе. Разносится аппетитный запах лука. Домой Федор все еще не собирается.
— Дана — женщина правильная. Ни дать, ни взять — как наша бабушка, — рассуждает он с полным ртом. — Хотя и не такая гора мяса, напротив, как разденется, глядеть не на что, но взглядом способна была бы убить. Крепкая баба.
Мне ничего не остается, как покорно вздохнуть: — А какой была наша бабушка?
— Ты разве не знала ее?
— Нет, она умерла за год до моего рождения. — Из приличия подсаживаюсь к Федору — надеюсь, так ускорю его уход. Но, оказывается, это не лучшая тактика, — Федор воспринимает ее как сигнал к дальнейшему развитию нашей темы.
— Впрочем, даже я не очень-то и помню ее. Ходили к ней в гости куда-то в деревню. По двору всегда расхаживали надутые индюки и одна угрюмая бабища, огромная, как амбар. Глядела она на меня исподлобья и вечно орала, чтобы я оставил ее индюков в покое. А я трясся от страха, не знаю даже, кого я больше боялся — индюков или этой бабищи. Это и была наша бабушка...
Мы оба давимся от смеха. В квартире наконец воцаряется тишина — дети, выключив телевизор и грохочущий проигрыватель, в полосатых пижамках приходят проститься со своим дядюшкой.
— Покойной ночи, — кивает он им дружелюбно из конца кухни и напускает на себя вид государственного деятеля, позирующего перед телекамерой.
Рома осталось на донышке. Медовая гладь колышется при каждом движении расшатанного кухонного стола. Федор опять изрядно набрался: глаза смотрят в разные стороны, рот кривится в злобной ухмылке, ему хочется выглядеть агрессивным. Под конец он заявляет, что моя мама никогда не имела достаточного IQ, то бишь, коэффициента умственного развития, и в их весьма интеллигентную семью привнесла лишь мещанское убожество, и что он лишь диву дается, как Аро смог выдержать с ней столько лет, пусть она и была красивой. И что, мол, нам с сестрой тоже нечем похвастаться. Ну а мой муж — и вовсе сбоку-припека.
— А где он у тебя? Где твой красавчик? — выкрикивает он в молчаливую тьму улицы, предварительно отворив окно, чтобы, дескать, вдохнуть свежего воздуха.
Тьма не отвечает, лишь в противоположном доме с любопытством поднимаются шторы.
* * *
— Мамочка, почему дядя Федор не вертит ушами? — спрашивает меня утром моя младшенькая, прежде чем уйти в детский сад.
— А почему он должен вертеть ушами? — удивляюсь я.
— Летающий дядя Федор в телевизоре вертит ушами, когда летает... Они у него вместо пропеллеров...
— Когда летает... — повторяю я недоуменно.
* * *
У меня в гостях бабаня, то есть мама моей мамы. Зимой она уже не может жить одна в своем доме, и потому она здесь со своим котом Муром. Все мы, за исключением бабани, сходим с ума от невыносимого смрада, который оставляет по себе независимый кот с гордо поднятым хвостом. Для детей он — развлечение, но муж, загнанный в угол, угрожает разводом.
А тут — откуда ни возьмись — Федор.
В развеселом расположении духа он вваливается в квартиру, но на пороге пораженно застывает, упорно размышляя над тем, что ему так ударило в нос. Но мучается он этой проблемой недолго недолго блемой недолго — завидев бабаню, которая ободряюще подзывает его: „Господин, господин, подите сюда“, — устремляется к ней.
Через минуту-другую муж приходит ко мне в кухню и сообщает, что Федор помогает бабане наматывать шерсть, и что он, мой муж, чувствует себя там лишним. Явно у них есть о чем потолковать. Мы договариваемся, кто из нас сходит поглядеть на эту парочку, и оба закатываемся смехом.
Федор возвышается над бабаней, точно орел, и без устали гудит ей в ухо. Бабаня, симпатичная старушка, сматывает шерсть в клубок и слушает его, очаровательно склонив головку. На чистеньком беленьком личике у нее странно горят щеки. А когда вхожу, чтобы якобы взять что-то нужное из буфета, я невольно слышу, как Федор подлизывается к ней: — Ты наверняка была пригожей девушкой. Уж признайся, верно много было у тебя ухажеров...
После ухода Федора взбудораженная бабаня не в состоянии выдать ни одной связной фразы, она всполошенно бегала по квартире и до утра не сомкнула глаз.
— Кто был этот господин? — спросила она меня на следующий день, стыдливо опустив взор.
— Двоюродный брат Федор.
— Двоюродный брат? — Бабаня, собрав последние силы, копается в своей памяти.
— Но по отцовской линии. Сын тети Цицы.
Бабаня умолкает, принимается вязать, но возбуждение не покидает ее. Она все время делает что-то не то и возвращается назад. Спустя минут десять она снова спрашивает меня: — Кто был этот господин?
— Двоюродный брат Федор.
— А-а... Он ведь тоже пожилой, правда?
— Нет, он вовсе не старый! — Я безжалостно лишаю бабаню всякой иллюзии. — Ему сорок, он просто поседел рано...
Когда, недели через две-три рассказываю Федору, как он вскружил бабане голову, он тоже краснеет, но утверждает, что ничего не помнит: — Это ты зря, — растерянно улыбаясь, дергает он плечом: — Что поделаешь, такой уж я. Малахольный, как и твой папка.
Зима была долгой, но кончилась. Газоны в квартале наконец весело зазеленели. Деревья с жадным удовольствием распрям—
Зима была долгой, но кончилась. Газоны в квартале наконец весело зазеленели. Деревья с жадным удовольствием распрямляют свои ветви, в легком воздухе, точно хмельные, носятся пчелы и скворцы. Я иду из магазина, обвешанная сумками, но настроение хорошее, и я глубоко вдыхаю первое дуновение весны. Однако мой счастливый взгляд вмиг туманится при виде Федора, неуверенно заглядывающего в недоступный еще Пантл — там продолжается ремонт. Разочарованному Федору сообщают об этом старательные маляры-штукатуры с высоты раскоряченных стремянок. Если бы я сумела проскользнуть мимо Федора, точно мышка, он бы и не заметил меня, и мне не пришлось бы сердиться. Но теперь уже поздно, делать нечего.
— Знаешь, что в нашей семье презабавного? — неожиданно поворачивается он ко мне, галантно выхватывает у меня из рук сумку и направляется к нашему дому.
— Что? Знаю, что прадед был карпатский немец из Немецкого Правно. Звали его Вагнер и занимался он шляпным делом. Рассказывала мне об этом тетя Вера, двоюродная сестра отца. Так этот Вагнер нанялся в подмастерья к некоему Врабелю из Жилины и женился на его дочери, девице Врабелевой...
— Вот те на, — прерывает меня Федор с печальным выражением лица. — Значит, у меня за плечами один инцест. Однажды было дело с какой-то Врабелевой из Жилины и я чуть не попался. Она очень настаивала, давай, поженимся, сказала мне ...
Он придерживает мне дверь и уж было заносит ногу на ступеньку, но на сей раз я неумолима: ссылаюсь на то, что дети больны гриппом и Федор может от них заразиться. Он недовольно ерзает, не прочь и настоять на своем, но гордость не позволяет ему. Наконец он отступает и с достоинством отправляется домой, в Дубравку. У меня отлегает от сердца. Дана и вправду не сможет на меня жаловаться.
— Наша бабушка, говорят, читала современную французскую литературу по-французски, прекрасно рисовала и играла на фортепьянах. Ты только представь себе, — продолжаю я начатый разговор, когда неделю спустя закатывается к нам Федор из опустевшего Пантла.
— Особой радости ей это не принесло, — ворчит Федор и плутовато усмехается. Общими усилиями мы рисуем себе эту нахохлившуюся злыдню посреди двора с индюками. Наша жизнь по сравнению с их жизнью легка, как перышко.
— Вагнер из Правно с жилинской Врабелевой переселились в Топольчаны и наплодили множество детей, дочек и сыновей. Шляпная фирма процветала, зато девушки мало-помалу отцветали. Недолог час, и остались бы они в девках. Но в конце концов всех повыдавали замуж, кроме нашей бабки Паулы. Она оказалась самой неблагоразумной в семье. В то время она уже учительствовала, а когда ей перевалило далеко за тридцать, она возьми да влюбись в Венделина, своего бывшего ученика, который на добрых десять лет был моложе ее. Венделин работал железнодорожником, твоя мама уже в пути была... Короче, тогда в той среде это был грандиозный скандал. Все это я знаю от тети Веры. Паулу лишили наследства, отсюда и наше нынешнее положение, но она все равно на свое жалование дала возможность Венделину выучиться. Впрочем, родители уже и не смогли бы ей особо помочь... Фирма обанкротилась.
— Перестали шляпы носить...
— Пожалуй. И Вендо стал дурью маяться, пока не посадили его. От виселицы его спас брат бабушки, адвокат. И она как жена политического заключенного лишилась права преподавать во всей республике. И дом у них сгорел. А дети малые...
— Из кожи лезли вон... Мы все из кожи лезем вон, рождаемся на свет Божий, чтобы малость поживиться и уйти... — Федор в мечтательном настроении, я спрятала от него все спиртное, и он довольствуется лишь тем, что в него уже влито. Дана будет довольна.
— Малахольные были... — продолжает рассуждать он. — Родились от психов, народили психов, а те психи опять же дали жизнь своим психам. И наши малахольные дети наплодят психов и так пойдет далее. Заселим весь земной шар психами...
В этот вечер я провожаю Федора вниз по улицы к автобусной остановке. У Пантла тишина. Только в заднем окошке горит свет. Заведующий с персоналом подсчитывают выручку. Обитатели Загорья наверняка уже согреваются в постелях возле своих мощных жен. Здесь, в бывшей деревне, притулившейся к нашему кварталу, собаки и те суровые, как загорьяне. Они держатся своих старинных обычаев и языка. Стоит псу Азору крикнуть "Азор!", он и не шелохнется. А попробуйте окликнуть его по-стариковски в звательной форме: "Азоре!", он враз вскидывает голову.
Над нами купол черного-пречерного неба с одной далекой звездой. Федор напевает какую-то песенку, иной раз в такт притоптывает ногой. — Добрый вечер, господин доктор! — озорно окликает он какую-то припозднившуюся путницу, которая еще долго с возмущением оглядывается нам вслед.
— Az a szep, az a szep... — напевает Федор, смешно коверкая венгерскую песенку. Нарочно неловким подпрыгиванием он пытается создать впечатление танца.
— Федор, ты что, венгр? — смеюсь я над его выкрутасами, которые он выделывает ногами, а он разве что плечом дергает:
— Кто знает, может, и так... Знаешь, я пришел к тому, что нынче уже нельзя только свой сад возделывать. Сейчас другое время...
— Федор, двадцать шестой идет, — восклицаю я.
— Я нередко раздумываю, что конкретно означает это для меня. Что для мира могу сделать я? — осознанно кивая, он дает автобусу уйти.
— Ничего не могу! — Он беспомощно разводит руками.
— Впрочем, могу... — задумывается он. — Как-то так... Как бы это выразить... Ну... Искать в жизни то, не могу даже это определить словом, просто то, что искали все, которые были здесь до меня. И втолковать своим детям, чтобы они тоже это искали, чтобы знали и радовались тому, что эта вечная бессмыслица и есть, собственно, великий смысл... Понимаешь? — Он оборачивается ко мне, светясь доверительной улыбкой.
Издалека доносится ворчание следующего автобуса.
— Федор, этот все-таки не должен уйти без тебя. Дана будет сердиться, — уговариваю я его.
Но и сто второй проходит мимо пустым.
— Что же теперь? — волнуюсь я.
Федор по-прежнему тихо улыбается.
Вдруг он делает вдох, простирает руки, несколько раз взмахивает ими и взлетает... Он летит, легко летит в направлении Дубравки, где его дом. Возносится он враскачку и все время быстро-быстро трепещет руками, набирая высоту. Его серебристая челка отражается в матовом свете звезд. Он летит, словно призрачная белая бабочка сквозь черную тьму. Вскоре на небосводе заметно лишь маленькое светлое пятнышко. Но и оно в конце концов исчезает... Все поглощает тьма.
«Наш летающий дядюшка Федор»,— шепчут во мне мои дети.
Перевод Нины Шульгиной