Поэтическая подборка
* * *
Не правда, что самый короткий — февраль.
Я думаю, август намного короче.
И солнечный шёлк ускользающий жаль,
и бархат расшитой пайетками ночи.
Теперь им храниться в глухих сундуках
под осени бронзой, под скатертью белой
зимы.
Что там август, ведь так коротка
сиреневым облаком жизнь пролетела.
Кто вспомнит сирени?.. Настала пора
сусальное золото клеить берёзам.
Ах, август!.. Мой спелый, мой щедрый, мой звёздный!..
Останься хотя бы ещё до утра.
Запомнить, как пахнут ночные цветы,
что дремлют весь день, смежив тонкие веки.
Потом вспоминать на краю пустоты,
где вечные снеги...
Старый дом
..мрамор на лестнице помнит её каблучки,
и в обрамленье вечернего мягкого света
робкое нежное прикосновенье руки —
первую тайну ушедшего в вечность поэта...
Помнит лепнина её роковое «Прощай» —
если бы знать ей, что это последняя встреча...
Хлопнули двери, как выстрел, и шелест плаща
выпорхнул птицей в сгустившийся сумрачный вечер.
Ей тяжело подниматься. Изгибы перил
плечи подставят — «Держись!» И на каждой площадке
вспомнится ей, как он долго и нервно курил,
и сигаретный дымок был особенно сладкий...
Всех здесь жильцов расселили. Им только б успеть
город очистить от так надоевшей разрухи.
Только старуха здесь ждёт нерадивую смерть —
даже у смерти нет жалости к этой старухе.
Да и нужна ли ей жалость?.. Глядит из окна.
Ждёт, что за нею придут её милые тени.
Скоро снесут её дом. Совершенно одна
станет свой век доживать меж своих сновидений...
Можно отнять её дом. Можно память отнять
и перепутать последние чувства и мысли.
Только оставьте ей свет уходящего дня.
Солнце садится. И хлопнули двери как выстрел...
ХАБАРОВСК — РОСТОВ-НА-ДОНУ
Всё, что в памяти детской — прощальный полёт облаков,
что над детской коляской плывут бесконечно куда-то...
Город первого крика, я так без вины виновата
в том, что всю свою жизнь прожила от тебя далеко.
Я училась ходить на ладонях другого отца,
разбивая коленки о камни других тротуаров.
Как в детдомовском братстве, училась идти до конца
и стоять до конца, и не гнуться от встречных ударов.
Мне уже не вернуться, родные мои родники...
Между нами не вёрсты — ушедшая в космос эпоха.
Как же вы далеки, как пронзительно вы далеки —
город первого крика и город последнего вздоха...
* * *
Край серебряный — родина отчая,
первый раз наяву, не во сне...
Ах, ты, матушка-свет, Вологодчина!
Наконец-то мы свиделись с ней...
Я не в гости, хотелось бы — не к кому,
не осталось отцовой родни.
Обнимайся с еловыми ветками,
к небу серому руки тяни...
Лишь берёзки-снегурки подружками
мне навстречу ведут хоровод.
Им мороз ледяными коклюшками
кружевные узоры плетёт.
Всё чудно мне, степному подсолнуху,
но такое родное — до слёз...
Вечер северный солнечным всполохом
разливает свой клюквенный морс.
- Каждой ягодке кланяйся, милая! —
слышу бабушкин голос.
- Она
небывалой волшебною силою —
русской правдою напоена.
Правда — в вере, завещанной дедами,
в чистой, светлой — без скверны и смут.
Те, кто родину продали, предали,
те меня никогда не поймут...
Главная песня о родине
В сумерках тонет околица.
Смотрит с прищуром закат.
То ли поёт, то ли молится
на перекатах река.
Эта простая мелодия,
что напевает вода —
главная песня о Родине —
та, что в душе навсегда.
Ты здесь ненадолго — вешние
воспоминанья листать.
В сумерках кажутся прежними
дом и заброшенный сад.
Сколько б чудес ни пророчили
пёстрых чужбин города —
милое, светлое, отчее —
всё тебя тянет сюда.
Высыплет звёздное крошево,
месяц осветит окрест.
Всё в твоей жизни хорошее
родом из тутошних мест.
Остерегая от промаха,
оберегая от бед,
белою веткой черёмуха
крестит, как мама вослед...
Чудотворная
Их уцелело пятеро из роты...
Там был замес, где чудо — уцелеть...
Вдвоём, отправив в госпиталь трёхсотых,
сквозь чёрный дым, ползущий по земле,
шагали молча... Что трепать без толку —
потом, что надо, скажет военкор.
Война смотрела недобитым волком,
скрываясь в серой стае облаков.
Шагали долго... Рассмотреть успели
разрушенный сгоревший городок —
тот, за которой бились три недели
с фашистской обезумевшей ордой.
И кладбище поругано... За что им -
тем, кто земную боль испил до дна?
Покойникам отказано в покое
за русские на плитах имена.
На пепелище церкви разбомблённой
не тронутая копотью, светла,
святыня — чудотворная икона
каким-то чудом уцелеть смогла.
Стояла на краю воронки, даже
казалось — воспарившая над ней.
Оторопели люди в камуфляже —
светилась, не сгоревшая в огне.
И Божий лик торжественно и строго
на них смотрел. Очнувшись наконец:
«Я раньше никогда не верил в Бога...»
— шепнул чуть слышно молодой боец.
И тот, что старше, прошептал: «Я тоже...»
Он, тот, что матом вместо запятых,
стоял и плакал, повторяя: «Боже...
Спасибо, Бог! Я знаю — это ты...»
Взял бережно икону, словно сына
из колыбели, молодой солдат.
И не скрывая дрожи в пальцах сильных,
крестился неумело, наугад...
Пошли обратно через город чёрный,
где ночь успела пламя затушить.
Во тьме светился Спас Нерукотворный —
спасение израненной души...
Сент-Женевьев-де-Буа
Надпись на русском «Иван...»
Родина кажется ближе
в Сент-Женевьев-де-Буа,
недалеко от Парижа.
Как твой талант ни велик,
ты без отчизны бессилен.
Жить от России вдали —
петь и писать о России...
Азбука детства, азы
в сердце занозой — не вынуть.
Русский бессмертный язык —
весь твой багаж на чужбину.
Память в России жива,
прочими прочно забыты.
Сент-Женевьев-де-Буа,
мёртвые серые плиты...
* * *
Допотопный винил — раритет, реквизит-
оживит патефон, только вряд ли найду...
Ты представь, как игла по пластинке скользит:
«Отцвели уж давно хризантемы в саду...»
До Кобзонов и Битлз, примитивный мотив,
никаких тебе животрепещущих тем.
Нынче кажется странным, как можно грустить
над увядшим кустом золотых хризантем...
Отчего же так сладко сжимает в груди?
Отчего так волнуют простые слова?..
Вдруг заело пластинку и в вечность летит:
..а любовь всё жива...
..а любовь всё жива...